ЗЫБКОСТЬ

ЗЫБКОСТЬ

Тропинка, серой ниткой прорезая нетронутую белизну широкой заснеженной реки, там, вдалеке, упиралась в крутой берег, в шапках снежных надувов, поросший кустарником и редкими чахлыми деревцами. Пустынно и недвижимо. Лишь легкий ветерок гонит позёмку по ровному насту.
Поминутно оскальзываясь на узкой тропе, стараясь не оступиться в снег, он скорым шагом, иногда пытаясь бежать, стремился к противоположному берегу. Резиновые тапочки, надетые на босу ногу, скользили по льду. Двигался судорожными рывками, то замедляя, то ускоряя шаг. Закутанный в белую простыню, из-под которой выглядывали худые голые ноги, он довольно нелепо вписывался в пустынный зимний пейзаж. Его совершенно не волновало, как и зачем он оказался в таком виде здесь, посередине заснеженной реки, холода не ощущал. Просто, нужно было скорее добраться до противоположного берега, подняться по обрыву наверх, а там всё будет хорошо. Он знал это.
Уже преодолев середину реки, вдруг что-то почувствовал, и это что-то заставило его оглянуться — на противоположном склоне долины, коричнево-красной стеной нависающим за спиной, заметил едва уловимое движение. Останавливаться и всматриваться не стал, отвернувшись, быстро посеменил дальше.
Белесость окружающего мира скрадывала черты пейзажа, от тишины звенело в ушах. Вдруг всё мгновенно изменилось. Оторопело застыв, краем глаза увидел, как из-за спины на бешеной скорости вынесся всадник. Лошадь, чуть заваливаясь набок, высоко вскидывая ноги и разбрасывая вокруг себя копытами рыхлый снег, совсем рядом, метрах в трех, по дуге, огибала его. Коричневые потные бока ходили ходуном. Огромный умоляющий глаз навыкате, белый пар рвущийся из мокро блестящих ноздрей – всё близко, рядом, казалось, протяни руку и можно дотронуться до горячего судорожно вздымающегося бока лошади.
Всадница — девчонка — слилась с лошадью, распласталась на её спине. В национальном таджикском наряде – черно-красные шаровары из-под пёстрого красно-зеленого платья-балахона. Босые ноги, плоское загорелое лицо, застывшее неподвижной маской, черные косички узкими змейками разбежались по спине. В полной тишине, в клубах поднятого снега, сгустком целенаправленного движения – мимо. И вот уже перед глазами только широкий круп лошади и мелькающие в снегу копыта. Пересекает тропу впереди, взламывая податливый наст, уходит правее, неожиданно приседает на задние ноги — передние мелькнули в воздухе, падает, заваливаясь в снег набок.
Неподвижность и ватная тишина вокруг. Темное пятно на белом.
Он замер, пытаясь осознать картинку, только что промелькнувшую перед глазами. Оторопь и испуг. Не отрывая глаз от темного пятна на снегу, сделал несколько шагов вперед. Ногам стало холодно, – наступил в лужу с талой, ледяной водой. Откуда она здесь, на тропинке? Тапочки скользко соскочили с ног. Ощущение холода вызвало тревогу, но в то же время он понимал, что даже босиком, если быстро бежать и не сходить с тропы, есть шанс добраться до тепла и не поморозить ног. Решение надо принимать сейчас. Но темное пятно на белом манило, звало, тянуло к себе. Сойти с тропинки в снег – это конец, обмороженные ноги, никаких шансов. Ужасом, ознобом по спине хлестнула паника.
Всё понимая, не в силах принять решения, тяжело дыша, оскальзываясь и ощущая обжигающий холод неровной ледяной поверхности под ногами, он пробежал метров двадцать по тропе и всё же шагнул в снег. Проваливаясь по колено, уже не запахиваясь в простыню, а, наоборот, распахнув её на груди так, что она свободно свисала с плеч — наклонясь вперёд, обречёно побрёл по целине, ощущая притягательную легкость безысходности сделанного шага.
Он видел себя со стороны – маленькая несуразная фигурка, медленно перемещается в тишине, в глубоком снегу по белому полю, оставляя точки редких следов за собой, а за спиной отвесно нависают бесконечно огромные коричнево-красные скалы, и нет в этом пустом мире больше ничего и никого.
Показавшийся огромным, темный на белом, неподвижный круп лошади. За ним, изогнувшись яркой дугой, девчонка. Колотится, трясется, шелковое пестрое платье задралось, обнажив впалый загорелый живот. Руки, сжатые в кулаки, судорожно вцепились в резинку от шаровар, то ли пытаясь её ослабить, то ли, наоборот, стягивая изо всех сил. Дребезг, падучая, пляска Святого Витта! Босые маленькие ступни, судорожно сжаты, упираются в брюхо лошади, мнут, толкают его. Голова, вдавлена, вжата затылком в снег почти по лоб, закатившиеся глаза с жуткими синеватыми белками еле видны из-под полуприкрытых век. И из снега – чёрные узкие косички, змейками – чёрным по белому. Тело вытянуто, напряжено, изогнуто, мелко трясется. Лицо спокойно и отрешенно, пугают только закатившиеся глаза. Побелевшие, чуть оттопыренные уши.
Но не вид этого бесшумно содрогающегося тела вызвал у него безотчетный панический страх, который мгновенно пронзил всё его естество, а голые мужские ноги, полузанесенные снегом, совсем рядом с головой девчонки. Боясь до конца поверить увиденному, он сделал еще один шаг — теперь он видел всё.
За неподвижно лежащей на боку лошадью билась в снегу девчонка, а чуть сбоку, в снегу была вырыта неглубокая яма, и в ней — голова на дне, ноги наружу – вниз лицом лежал голый человек. Молодой хорошо сложенный мужчина. Чёрные кудрявые волосы припорошены снегом. Смуглая кожа, редкие тёмные волоски на мускулистых ногах. Руки по локоть ушли в снег, будто перед тем, как замереть он старательно и упорно рыл эту яму. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — так он лежит давно, хотя тело не выглядело мёртвым, а казалось, скорее сильно замёрзшим и окоченевшим. Что-то подсказывало, человек всё ещё жив, и понимание этого только добавляло паники.
Сознавая весь кошмар сложившейся ситуации, понимая что один и надеяться не на кого, ожидая чуда огляделся.
Всё то же пронзительное одиночество и белое безмолвие вокруг. Ветер заметает поземку вдоль крупа лошади, тропинка, обрыв берега, да черная паутина кустов по кромке. Панический ужас захлестнул сознание. Кого тащить? Куда? Не хватит сил. Ноги коченеют, он их уже не чувствует. Двоих не вынести. Кого первым? Ноги, наверное, уже не спасти. Почему эти двое оказались здесь? Почему я здесь? Нет, этого не может быть!
Он не закричал, а лишь бесшумно с тоской выдохнул: “Помогите!”
Лежал в темноте, широко раскрыв глаза, мучительно выдираясь из липкой паутины сна. Сквозь смутно маячившие образы замёрзшей реки, пёстрой девчонки и крупа лошади, стала проявляться реальность.
Он лежал на кровати, в маленькой комнате, напротив окна – черное небо прорезали еще более черные ветви деревьев. За окном — холодно, зима, темно, тихо.
Ощущение липкости вспотевшего тела. Жаркое отторжение мучительных образов, и счастливое облегчение от осознанной реальности, от понимания, что сонный зимний кошмар остался где-то там, далеко, за гранью разумного и понятного. Господи! Как хорошо, что это замёрзшее тело в снегу – только сон!
Продышался, отёр пододеяльником пот и повернулся на бок. Получше закутался в одеяло, прикрыл глаза, надеясь на блаженный провал в темноту, в сон, в ничто – главное, что бы там не было ни заснеженной реки, ни лошади с умоляющим глазом, ни пёстрой девчонки.
“Так, ни о какой реке, ни о мужике не думать. Надо что-то нейтральное. Кино, например. Пускай будет “Дозор”. Хабенский со Светой в техничке – жёлтая, с красной полосой. Зима. Опять зима! Что-то зима, везде… Ручка переключения скоростей с пластиковым набалдашником, с розочкой внутри. И варежки у него без пальцев. Всё-таки откуда во сне взялась эта девчонка? И почему таджичка? Нет, нет, не то! Едут, о чём-то говорят, звонок по мобильнику — им сообщают, что у ВДНХ тёмный напал на человека. Разворачиваются. Надо что-то делать с работой. В пятьдесят лет – кому ты нужен? Обзвонить друзей. Паренёк, как там его, Костя. Нет, не Костя. Костя это вампир. Этот Егор! Толпа народа на выходе из метро. Вечер, темно, суетно. Колет какую-то бабушку, то ли иглой, то ли спицей. Что-то пьёт – кровь, силу? Почему бабушку? С машиной бы разобраться. Ведь не заведусь завтра. Двадцать градусов. Надо срочно купить провода для прикуривания. Не хочу работать, может бомбить начать. В науку идти бессмысленно, десять лет потерял, всё позабыл. А сколько всего нового появилось! Нет, никому я в науке не нужен. Бессмыслица. Идти под дядю? От восьми до шести каждый день в галстуке? Да пропади всё пропадом! Деньги-то надо как-то зарабатывать? На что жить? Ладно, разберёмся. Что там у нас дальше? Кто-то за кем-то бежит, сначала между ларьками, потом все уходят в сумрак. Долина реки точно похожа на грузинскую, как в Они, но там скал не было и снега не было. А скалы? Такие скалы на Памире – черные с серо-красными просветами. Откуда эти двое могли там взяться? Зимой? Позёмка бежит, льется змейками по снегу. Всеохватывающая белизна вокруг. Ватная тишина и одиночество”.
Он снова провалился туда, на плоскую холодную снежность застывшей реки.
Всё то же. Нет, изменилось. Лошади не было. Вернее она была, но стояла в отдалении, повернувшись широким крупом к ветру, время, от времени поворачивая назад голову, чтобы посмотреть на людей, бесшумно фыркая и прядя ушами. Мужчина лежал так же мёртво, лицом вниз, руки по локоть в снегу, вот только снега с наветренного бока стало больше. Девчонка вся подобралась, свернулась тугим калачиком — маленькая. Головой уткнулась в коленки, узкие ступни пытаются спрятаться под натянутым пёстрым платьем, край оттянут со спины, вмёрз в снег. Только черные косички в беспорядке разметались по снегу. Уже не колотится, лежит тихо, будто спит. Наст вокруг изломан, истоптан копытами лошади.
Страха, на этот раз, он почему-то не ощущал. Безысходность – да, а вот страха не было. Не зная, что делать, он сознавал, что делать всё равно что-то надо и был готов к этому. Не задумываясь, не отдавая себе отчёта, почему так, а не иначе, нагнулся, ухватил мужчину за холодные лодыжки и потащил из ямы. На девчонку старался не смотреть. Та лежала неподвижно, не шевелилась.
Тащил рывками, стараясь не скользить ногами в снегу, оборачивался, оценивая расстояние до тропинки, и снова упирался взглядом в смуглые лодыжки и свои добела сжатые пальцы. Он думал, что будет тяжелее, но голое тело легко скользило по рыхлому снегу, загребая его вытянутыми руками. Широкая изрытая полоса тянулась за ним. Задыхаясь, вытащил на тропинку. Перевернул на спину и развернул раскинутыми вперёд руками к маячившему в белёсой дымке берегу. Мельком глянул на лицо. Ноздри забиты снегом, волосы, брови в снегу. Глаза закрыты. Прихваченное морозом лицо – азиатское, раскосое, широкоскулое. И всё же, что-то в нём было неуловимо знакомое, воздушно неузнаваемое.
Бегом обратно, по своим же, полустёртым волочимым телом, следам назад к девчонке, такой маленькой и одинокой, замершей яркой точкой среди истоптанного снега. Трогать её было страшно. Присел на корточки и сразу вскочил, ощутив промежностью обжигающий холод снега. Только сейчас обратил внимание, что голый – простыня серым сбитым комком валялась в стороне. Холода не чувствовал, вот только ноги — их, как будто не было. Каменные, непослушные. Помял, постучал кулаком – без толку! Чужой, холодный предмет.
Выдрал вмерзшее в снег платье и поднял девчонку на руки, прижал к груди. Она не шевелилась, но была живой, тёплой, и не обвисла у него на руках — он нёс сжатый, живой, ещё тёплый комок плоти, чувствуя грудью, руками, доверчивую беспомощность и худобу её тела. Шёл медленно, ноги не слушались, боялся оступиться и упасть. Казалось, что если упадёт, уже не поднимется. Так и останутся тут, лежать втроём, чёрными пятнами на белом.
Дошел, доковылял. Аккуратно положил на тропинку. С тоской огляделся по сторонам. Казалось, что основное выполнено, он начал действовать, вот-вот должно придти понимание происходящего – ведь должен же он, наконец, понять, что делать, зачем и как? Нет! Он, два замёрзших тела рядом, да тропинка, убегающая под крутой заснеженный берег.
И вдруг, что-то изменилось, чуть-чуть, незаметно. Ветер задул сильнее, ударило по глазам первыми снежинками. Берег стал почти невидим. И пришла уверенность, абсолютное знание, что надо выйти, вынести всех на берег, и тогда всё будет хорошо, все будут спасены.
Смерил взглядом расстояние до обрыва – далеко. О том, как затащить тела наверх, по крутому склону, решил не думать – рано. Сначала надо дотащить. По очереди? Уйдёт слишком много времени.
Он посмотрел на мужчину – выкаченные вперёд ребра, впалая яма живота, пах забитый снегом. Поднял девчонку – хорошо, что свёрнута калачиком, и пристроил её на животе у мужчины. Чуть покачал тело рукой – вроде лежит, не сползает. Обошел по снегу это странное сооружение из тел, еще раз посмотрел на далёкий берег, встал к нему спиной, нагнулся и ухватил мужчину за запястья. Напрягся, потянул. Тела чуть сдвинулись. Шажок назад, потянул. Главное не останавливаться, стараться тащить равномерно, тогда тела плавно скользят по тропинке. Всё ничего, если бы не ноги. Ног он не чувствовал. Старался не думать, не обращать внимания, но страх накатывал, шептал на ухо – потерял ноги!
Бесконечно долго, шажок за шажком, поправляя то и дело сползающую на бок девчонку, один, среди снега и режущей глаза белизны, он тащил, тащил, тащил…
Неживой писк будильника. Руку из-под одеяла, нажал на кнопку. Открыл глаза. Рассвело. Девять утра. За окном белесое марево мороза. Белый, ватный дым из трубы, голые ветви деревьев.
Вставать не хотелось. Всё же, переборов себя, встал, нашарил ногами тапочки и прошел на кухню. Холодильник. Кефира нет. Взял с подоконника бутылку минералки и стал пить из горлышка. Сел за стол. Сигарета, зажигалка, первая дурманящая затяжка натощак. Дым лёгким туманом, таким же белёсым, как мороз за окном, повис в воздухе. Зябко, неуютно. Начинать день не хотелось. Не хотелось ни о чём думать. Загасил сигарету, глотнул ещё минералки, вернулся в комнату, лёг.
Лежал с закрытыми глазами. Было непонятно, сможет снова уснуть, или нет. Уснуть хотелось. В голове проносились бессвязные мысли, и всё о том же — о том, что уже сорок девять, что вновь образовалось перепутье и неясно, что делать дальше, как жить и на что жить… Пугало пронзительное понимание: то, — чего по настоящему хочется, уже недостижимо — время упущено, утекло, просочилось куда-то, а то, — что ещё можешь — искусственно, надумано, наиграно, ложно. Умом понимал – полтинник, кризис возраста плюс потеря работы, – в общем-то, ничего страшного, многие через это проходят, но легче от этого не становилось. Угнетала неопределенность ситуации и необходимость принятия решений. И ещё эта бесконечная зима и морозы под тридцать…
Сквозь прикрытые веки чёрно-красными бликами проникал свет. Скалы за спиной такого же цвета, там, во сне, вспомнил он.
“Снежная пустынная река, девчонка… Господи! Там всё просто и ясно, на том снегу. Надо дотащить, плевать на ноги, плевать на всё, главное дотащить и тогда всё будет хорошо. Хочу туда! Хочу в эту ватную тишину, хочу увидеть замершие тела на тропе, яркое пятно пёстрого платья, чёрные косички, разбросанные по смуглой, с выпяченными рёбрами, груди окоченевшего мужчины. Отчаянно упираясь одеревеневшими ногами в заледенелую поверхность тропы тащить, тащить, тащить…”
Слабо, неуверенно, наползали сумерки. Скалы на противоположном борту долины исчезли, растворились в белёсой мгле. Ветер стих. Медленно падали редкие снежинки.
Они были под берегом, под самым обрывом. Ощущение замкнутости мира — стеклянный колпак, накрывший часть реки, тропинку, упиравшуюся в круто поднимающийся берег, его, устало сидящего на корточках возле неподвижно лежащих тел. Тихо, бело, спокойно, одиноко.
Решил – пока остались силы – первым поднимать мужчину. Взвалить безжизненное тело на плечи не получалось. Пришлось ползком подлезть под него и, с трудом, напрягая дрожащие от напряжения ноги, подняться.
Тропинки, как таковой, на склоне не было. Взрыхлённый наст неровным шлейфом поднимался вверх. По колено в снегу, одной рукой крепко удерживая свешивающиеся на грудь руки мужчины, другой, упираясь в заснеженный склон, он медленно, поминутно оступаясь, проваливаясь в сползающий под ним снег, начал подъём. Старался шагать размеренно, не спеша, но снег под ногами податливо скользил, осыпался, тянул вниз.
Хрипя и задыхаясь, поднял голову – до края оставалось чуть больше метра. “Неужели подниму?” – шальной радостью полыхнуло в мозгу. Еще несколько шагов. Он медленно, стараясь не соскользнуть вниз, развернулся спиной к кромке обрыва, чуть изогнулся, и отпустил руки мужика – тот ватно рухнул в пушистый снег.
Обессилено привалился к кромке обрыва. Чуть сбоку, как раз на уровне лица, свисали вниз голые смуглые ноги — побелевшие от мороза ступни были неестественно вывернуты вовнутрь.
Сидел, тяжело дыша, всматриваясь в серость сумерек, заливающих долину реки, до конца не веря, что смог, дошел, затащил, что осталось совсем немного – поднять девчонку, вон она лежит внизу – это уже легче, сейчас он соберётся, хоть волоком, но затащит её наверх.
Широкими падающими шагами, заставляя двигаться снег вместе с собой, побежал, заскользил вниз.
Довольно легко взвалил на спину. В ней не было мертвой одеревенелости, он чувствовал спиной живое тепло её тела. На середине подъёма оступился и упал. Долго лежал, зарывшись лицом в холодный снег. Сил подняться не было. И всё же, поднялся – сначала на колени, потом выпрямился. Покачиваясь, хрипя, заталкивая в легкие воздух, начал пробиваться сквозь снег наверх.
Он уже ничего не видел – черноту в глазах прорезали набегающие багровые круги. В какой-то момент, не осознавая происходящего, почувствовал, что падает навзничь. Рука, судорожно хватающая воздух, вдруг наткнулась на что-то жесткое. Он вцепился мёртвой хваткой, секунду балансировал, а потом почувствовал, как это что-то сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее поползло вниз. Он падал в черноту, в пустоту.
Бесконечную белёсость заснеженной реки разъедали сумерки. Снег, на фоне потемневшего неба, выглядел еще более белым и чистым. Надувы на обрыве отбрасывали размытые тени. Вот-вот, сквозь сгущающуюся темноту должна была прорваться луна — затопить, залить блёклым жёлтым светом долину заснеженной реки, тропинку, чёрной ниткой, убегающую под берег, три тёмных пятна на снегу под обрывом.

17.02.2006

Добавить комментарий