Бычий

Бычий

Сделал сам себе укол внутривенно. Нашел быстро. Нашел эту синеватую. Решительное лицо, хорьковые глаза, так хочется быстрее получить блаженное состояние. Коричневая, темная с порами, кожа моя. Под кожей только мое, только для меня. Ох, есть приход. Доза уже действует, лег на спину, перед глазами возник летний умывальник. Ментов вокруг нет. Летаю, вру, раньше летал под облаками, в первое время. Среди облаков летал в то время, там нет года «зоны», нет напряжения своей изворотливости. Только для себя. Все, все для меня, мои мысли под моей кожей с костями. Хорошо, что зацепил на крючок этого Серегу, лох, тоже мне, щенок, любопытный и пустоватый. Мои деньги, Серегины деньги, у него можно пока деньгами разжиться. Волевой, ну и что что волевой, порнуха вокруг. В делах и внутри, но этого я не скажу никому. Ха, Серегины уши, интересуется рассказами о криминальной жизни звучных имен, непонятное и потемки для несведущего, не бойся, есть такие, кто колется много и много лет. Прорвемся. Вот, лежу в уютном домике – «летнем» у этого Сереги. Сейчас поплыву, уплыву на этой кровати, в сладкий мир. Кайф. Тихо! Кто там? Мать Сереги, а-ааа. Лечу, вру, раньше летел. У Сереги этот период тоже прошел. Уже не летает. Просто надо, во как, ширнуться. Ломка. Там так хорошо, так хорошо. Нагрузка для сердца. Был бы композитором, сочинил бы про это воспарение в неведомые миры. Закрываю глаза, запах хвои и обеденной пищи за забором, Серега живет в лесу с родителями. Что плохо, надо постоянно доставать деньги на «ширево». Менты, опасность, нервы, все на нервах, не дай бог залететь в зону, не дай бог, или кто там, наверху, распоряжается, говорят, людской жизнью. Тихо! Кто там ходит? Лето. Кровать. Хорошее место у Сереги, сейчас он тоже воспарит, воспарял, млел как теленок, закроет глаза, с улыбкой и преданностью смотреть мне в лицо. Он бухал. Серенько жил, а я открыл ему что-то новое. Водка – это быков, бычий кайф. Уплывал – заплывал на этой кровати в сладкий, истома-а… Там так хорошо было, так хорошо. Тихо! Послушаем. Тихо! Надо Серегу постоянно держать поближе к себе, у него больше шансов достать денег, можно его пока водить за нос, хотя он тоже держит нос — нюх по ветру. Уже понял, чем я и он живем, сам к этому и шел. Другое его не тянет, пусть другие по-своему живут. Нюх у него, потому что такой же безмерно жаден. Такая безмерность, там нет воздуха для других людей. Только немножко для себя. Маловато воздуха, потому и такая разъедающая пустота. Нет, нет, прорвемся. Ничего, прорвемся. «Да не знаю, где он. Наташку избил и исчез. Супруга его. Супругу тоже посадил на иглу. Боялась его, на людях была приветливой, а он подыгрывал. Она тоже ведь «сидела». В зоне. Серега рассказывал, а-а, Сережка, он то кололся, денег нет, негде достать. Где их достать? Опять выпивал. Хвастался, что «спрыгнул с иглы». «Опухшее и синевато-розовое лицо в кухне, в лесу, райское и сказочное место. Хорошее место досталось родителям в лесу. И работа здесь, и зарплата. Серега тоже залетел за продажу наркотиков. Хороший срок дали, отсидел меньше, вышел по УДО…». «Бося» на трассе рассказывал, который учился с Бекеном. Стояли вечером как-то на трассе. Мать проводила «Босю» до трассы. Запах спиртного от «Боси» и матери его. Азиатские лица на фоне сентябрьского вечера. Нагловатый голос и манеры, вроде «сидел» по мелочи. Трасса на Земле, в галактиках и «Земля» наша. Желтая луна, как лепешка на ребре, над трассой, трасса даже золотится в прохладный вечер, над полями, над задумчивым и уже по-осеннему неприветливым, глухим лесом. «Серега, жарко в воздухе и в тени деревьев, деревьев на этом свете; асфальтовая дорожка среди лесных деревьев, опухшее лицо Сереги, сидит за столом, только что искупался, расчесал волосы назад, что-то японское возникло в лице и в прическе, хотя он европейской внешности, ну и превращения; про каратистов смотрел и читал, синеватые и серые глазки стали меньше на опухшем лице. Приехал из города знакомый и Серега до этого испытывавший с утра, какую-то тоску, непонятное и холодное в груди, и под ногами, «опасность, менты, искать деньги, мать догадывается, кто этот приятель сына, «ох, этот, проныра, нашел друга, к Сереге присосался»; «вот приехал этот из города, и Серега захотел изобразить что-то загадочное, порисоваться неким матерым волком перед этим городским, как некогда он смотрел в рот своему приятелю с хорьковыми глазами, и который имеет власть над ним, хотя вначале был такой «пушистый и мягкий, ласковый и ласковый, со своими «понятиями из криминальной, своей жизни в «криминале». Изобразить нечто загадочное и недосягаемое перед городским, приезжим из города. Это был какой-то последний резерв его среди душевной пустоты; что-то рассказывал, будто цепляющее сердце человеческое. Может, получиться, что этого городского ловко посадить на иглу, как некогда его подсадили на иглу. Рот у него приоткрылся, верхняя губа поднялась над мелковатыми зубами, зубами верхнего ряда, как у озлобленной собачонки, готовой укусить, но Серега виделся себе по-другому, и в кухне, среди лета, солнца золотого и согревающего, солнечного света в кухне, громко произнес, словно видел еще кого-то возле стола, над кафелем, что выстелили когда-то строители, большой «босс» — «шеф, Вацлав Гавел, нет, Бродский, Шаманский, да Шаманский. Привязался к отцу Сереги, компанейскому человеку, с которым было приятно посидеть за столом, отдохнуть от кабинетной работы, от подчиненных, поболтать среди житейской скуки и раздумий. Опухшее лицо и увеличенные зрачки в глазках, на вздутых и розоватых щеках, лицо Сереги произнесло: — Знай свое место, пес! «Так и сказал ему… Ночью съездили в одно место. На деньги обменяем. Продадим. На рассвете взобрались на крышу. Устали страшно. Так и заснули среди березовых веников для бани. Так спать хотелось под утро».

Добавить комментарий