ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА РОССИИ: МИФЫ И РЕАЛЬНОСТЬ ТОМ 1

Д. Суворов.

История и культура России: мифы и реальность.

Том I

От Руси изначальной к Руси Святой.

Издание 2-е, дополненное.

Екатеринбург
2008

Прекрасное дело – любовь к Родине,
но ещё более прекрасное дело –
любовь к истине.

П. Чаадаев

Познайте истину, и она сделает
вас свободными.

Евангелие от Иоанна.

Доколе, невежды, будете любить невежество? доколе буйные будут услаждаться буйством? доколе глупцы будут ненавидеть знание?

Книга Притчей Соломоновых (Ветхий Завет).

Мы говорим о нелегкой судьбе России и русского народа.
Мы пытаемся найти причины русских бед и неустройств.
Мы ищем врагов, ссылаемся на природные условия, на военные напасти, на превратности истории.
Мы остаемся в привычных рамках самооправдания.
Мы по-прежнему не хотим заглянуть внутрь себя…

С. Кравченко.

В этом нет ничего нового,
Ибо вообще ничего нового нет.

Николай Рерих.

Сейчас, в этот решающий миг, не устрашусь мирных и гневных ликов — моих же проявлений. Иди вперед, произнося эти слова отчетливо и ясно, и помни их смысл. Не забывай их, ибо в этом тайная суть: уверенно познать, что все возникающее сейчас, даже если оно пугает, есть
твое отражение.

Тибетская «Книга великого освобождения».

Начяти же ся тои пЬсни по былинамь сего врЬмене, а не по
замыщлению Бояню.

Слово о полку Игореве.

ГЛАВА 1. «ДА ВЕДАЮТ ПОТОМКИ ПРАВОСЛАВНЫХ…» («БЕЛЫЕ ПЯТНА» И «ЧЁРНЫЕ ДЫРЫ» ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ).

В мае 1988 года, выступая на открытии Международной конференции, посвященной 1000-летию крещения Руси, академик Дмитрий Сергеевич Лихачев произнес удивительные и знаменательные слова (для того времени они прозвучали до известной степени вызывающе) Он говорил об экологии культуры.
Все те опасности, которых нас приучили бояться, не смертельны – примерно так звучали слова Дмитрия Сергеевича. Угроза всеобщей термоядерной войны (которой тогда всех навязчиво пугали!) уже отступила. На пороге – эпоха локальных войн (каким же пророком оказался великий российский ученый!), они ужасны, но и здесь нет исторического тупика, и этот дракон может быть укрощен. На подходе – грандиозные политико-экономические перемены (кстати, в том же 1988 году на страницах журнала «Урал» С. Андреев чуть ли не в деталях предсказал – на основе политико-экономического анализа ситуации в СССР – весь процесс дезинтеграции советской империи и самого советского общества). Во весь голос заявляет о себе экологический вызов глобальных масштабов. И ещё, и ещё, и… И всё это – в руках человечества, всё это можно поправить. Даже и с экологией: имеем же мы прецедент, когда в Рейне и Великих Озёрах США 20 лет назад проявляли фотопленку, а нынче ловят форель! Но есть одна сфера, где разрушения невосполнимы: это – сфера культуры. Здесь ситуация подобна центральной нервной системе: нервные клетки, как известно, не восстанавливаются. Поэтому самая главная угроза для человечества в целом – культурная деградация. Именно это и имел в виду Д. Лихачёв, говоря об экологии культуры .* Явление это не сугубо российское (о всеобщей «пролетаризации» как о раковой опухоли современной культуры, писали в ХХ веке О. Шпенглер, Г. Зиммель, Х. Оргета-и-Гассет, Й. Хейзинга), но для России – актуальное вдвойне и втройне.
Разрушения в области нашей культуры – чудовищны. По сути, весь XX век в нашей стране происходил культурный суицид – бывший, в свою очередь, составной частью всеобщего самоуничтожения на одной шестой части Земли. Особенно горько, что всё сие делалось руками не чужеземцев, не захватчиков, не вследствие происков каких-нибудь “исторических врагов” или “мировой закулисы” (или что-нибудь в этом роде) – нет, всё было вполне по горькой сентенции из оперы М.Мусоргского “Хованщина”: “Грабят тебя, Русь, да грабят-то не иноземцы, а свои же лихие ребята”. Воистину прав был Э. Рязанов, говоря, что оперы Мусоргского у нас, к сожалению, всегда воспринимаются как свежие газетные новости…
Несмотря на то, что за последнее десятилетие было сделано очень многое, чтобы изменить ситуацию к лучшему, она всё равно остаётся критической. По-прежнему десятки и сотни памятников архитектуры лежат в руинах (43 % всех монументальных памятников допетровской эпохи, по данным на 1988 год). В нашей родной Екатеринбургской епархии на одно восстановленное Верхотурье приходится множество храмов (причём отнюдь не маленьких!), в которых и досель – мерзость запустения (особенно в малых городах и сельской местности). По-прежнему, на блиц-вопрос: «Назовите с ходу великих русских писателей Серебряного века и Русского Зарубежья» – в студенческих аудиториях зависает неловкая напряженная пауза (многократно проверено). По-прежнему, на просьбу назвать имя создателей славянской письменности ответы варьируются от «Козьма Прутков» (филфак МГУ, 1988 г.) до «Иван Фёдоров» (Екатеринбург, 1998 г.). По-прежнему, не менее десятка крупнейших русских композиторов рубежа XIX-XX века почти не исполняются (среди них – С.Ляпунов, С.Василенко, Н. Рославец, А.Мосолов, В. Ребиков, Н.Черепнин, А. Лурье): данное обстоятельство вызывает недоумение даже у иностранцев. Наконец, если китайские школьники даже в эпоху Мао спокойно сочиняли школьные поэтические экспромты в стиле поэтов эпохи Чу (IV до Р.Х.) или Тан (VIII в.), то российская учащаяся молодёжь о сю пору не в состоянии читать древнерусскую литературу в подлиннике – просто по причине неумения владеть языковой культурой средневековой Руси. Из 1000-летнего периода восточнославянской словесности как минимум лет 700 (XI-XVII вв.) для сегодняшней читающей России – «земля незнаема»: ни одно считающее себя цивилизованным общество не может воспринимать такое положение нормальным.
Во всей этой достаточно безрадостной картине – а её безрадостность усугубляется тем, что (как убедительно показали 90-е годы) культура у нас и поныне существует по пресловутому «остаточному принципу» и, судя по всему, это надолго – есть один, центральный пункт проблемы. Это – положение в нашем историческом мировоззрении.
История – это то место, где вышеописанная «экология культуры» достигает своего апогея, и вот почему. С одной стороны, история есть наука о прошедшем (в определенном смысле всё, что было вчера и даже час назад, уже история). Но история – это, прежде всего, знание о деяниях людей: «история всегда есть пересечение миллионов воль» (Ф. Энгельс). Историю – сознательно или бессознательно – творят огромные массы людей, и люди же, оглядываясь на содеянное, ищут в нём смысл и оправдание сегодняшнего и перспективы завтрашнего. В этом смысле историческое знание всегда служит человечеству определённую методологическую службу в качестве некоего футурологического моделирования (культура, по Д. Лихачёву, это, прежде всего, память).
Вполне по А.Пушкину: человек, забывший прошлое, не понимает настоящего и не владеет будущим (именно поэтому любая тирания стремится лишить людей исторического знания с целью сделать из них «манкуртов», «Иванов Непомнящих» – такими легче манипулировать). Не случайно В.Ходасевич называл подобную практику большевизма «духовным вампиризмом».
Но отсюда вытекает со всей неизбежностью страшный вывод: разрушения и потери в данной области не просто прискорбны – они физически опасны. Они могут в прямом смысле слова убивать. То, как мы в масштабе страны с достойной тинэйджеров легкостью и бездумностью ввязались в две жуткие по последствиям ( в том числе и перспективным) войны – в Афганистане и Чечне – показывает, до каких трагических пределов может дойти элементарное историческое невежество, незнание даже самых элементарных реалий совсем недавнего прошлого .* Ибо человек, лишенный в своём сознании правильных исторических ориентиров, просто не в состоянии адекватно ориентироваться и в сегодняшней обстановке (а тем более на перспективу). Он начинает действовать в духе афоризма Конфуция – «ловить черного кота в тёмной комнате, где этого кота нет». Именно это с нами всеми сегодня и происходит.
И здесь во всём своём грозном значении встаёт та кардинальная проблема, которой и посвящён весь предлагаемый читателю лекционный цикл – проблемы демифологизации нашего исторического сознания.
Термин «демифологизация» предложен немецким протестантским философом XX века Рудольфом Бультманом. О. А. Мень достаточно справедливо критиковал его, отметив, что вообще демифологизировать человеческое сознание в принципе невозможно – мифологичность в широком смысле есть составная часть психической деятельности человека. Ему вторит отечественный мыслитель А. Гулыга: «Миф – форма мысли, свойственная человеку: разрушение мифа ведёт не к победе рационализма, а к утверждению другого мифа. Демифологизация невозможна!». Однако, применительно к узкопрофильному кругу проблем, связанных с историей и историческим сознанием, демифологизация представляется возможной и даже необходимой.
«Миф не безобиден, и обращаться с ним следует осторожно, как с неразряженной бомбой – предупреждал Лев Гумилёв. – В мифе есть своя логика, разрешающая противоположные высказывания. Формальная логика с запретом противоречия – антитеза мифа. Но ведь это есть право на безответственность и беспочвенность суждений – то есть на ложь, пусть бессознательную: от бессознательности и искренности лжеца ничуть не легче… Мифотворчество – противник науки… Неисчислимы беды, происходящие от предвзятых мнений и оценок. Главная заслуга науки в том, что она, часто с мучительными усилиями, вскрывает застарелые предубеждения, никогда не доказанные и как будто и не требующие доказательств… Мифы, несмотря на призрачность своей природы, совсем не безвредны: они норовят подменить собой эмпирические обобщения наблюдаемых фактов, то есть занять место науки и заменить аргументацию декларациями, подлежащими принятию без критики (разрядка моя – Д.С.) Проверить данные мифа невозможно: когда он торжествует, наступает упадок науки, да и всей культуры». Об этом же предупреждал знаменитый американский писатель Айзек Азимов: «Степенно развивавшемуся научному знанию всегда приходилось бороться против… неуступчивой и неколебимой веры» (того, на чём единственно и стоит любая мифология – Д. С.).
Вот он, диагноз болезни применительно к интересующей нас проблеме! Наше историческое сознание до такой степени засорено мифами, что мы (сами того не замечая) представляем себе вместо российской истории мифологию о российской истории. Ибо нет в нашем прошлом (и давнем, и недавнем) ни одного участка, который был бы свободен от мифов. Многие из них просто напрочь вытеснили факты и уверенно заняли их место. Достаточно вспомнить такие чуть ли не с молоком матери впитанные феномены, как «татаро-монгольское иго», «освобождение Руси от ига в результате Куликовской битвы», «прогрессивное значение реформ Петра I», «крестьянские войны под руководством С.Разина и Е.Пугачева», «добровольное присоединение к России таких-то и таких-то народов», «декабристы – первые революционеры России» и т.д. и т.п. Сказать в лоб, что всё это – фантомы и мифы (если не просто фальсификация) – значит, подставить себя под большой риск: как же, ведь «святыни»! Между тем ситуация обстоит именно так, как я сейчас обрисовал её.
Замифологизированность отечественной истории – ситуация отнюдь не только российская: она характерна абсолютно для всех стран и культур (как съязвил известный военный писатель-диссидент В. Суворов, во всех странах изучают историю по принципу «наша мама – самая лучшая). Классические и хрестоматийные примеры – «наполеоновская легенда» во Франции, сказания о Робин Гуде в Англии и о Вильгельме Телле в Швейцарии, «феномен Марии Стюарт» в Шотландии или модернизированный (благодаря кинематографу) эпос о ковбойском Диком Западе в США. И там мифы обладают своеобразной завораживающей красотой и «самодостаточностью» – особенно, когда к их созданию подключаются гении: так, у нас легенда о декабристах начинала создаваться Пушкиным и Некрасовым, а заканчивали её создатели фильма «Звезда пленительного счастья» (точно также и во Франции к формированию «наполеоновской легенды» приложили руку чуть ли не десятки корифеев французского искусства, начиная с Т. Жерико, П. Беранже и П. Мериме, легенда же о «кровавом Ричарде III» освящена авторитетом Шекспира). И там роль исторического мифа как подменяющего историю «духовного агрессора» давным-давно осознана как опасность (этой теме, к примеру, посвящены многие произведения Ст. Цвейга, польского историка Я. Ю. Липского, американского писателя и философа Р.П.Уоррена и других). Но для России данная проблема стоит особенно остро, и тому есть ряд причин.
Дело в том, что в нашей стране в деле мифологического «замусоривания» исторического сознания сошлись и слились два потока – фольклорный, стихийно-бессознательный, и сознательно-фальсифицирующий. Первый – явление абсолютно естественное: массовому сознанию свойственно мифологизировать и фольклоризировать всё происходящее вообще. Причём искажение фактов здесь происходит по простейшей схеме: все линии искусственно спрямляются, все краски поляризуются. Мифологии свойственно «чёрно-белое» мышление без полутонов: персонажи и события либо приобретают однозначно положительную (героическую или сакральную, с оттенком святости) окраску, либо откровенно демонизируются. Так возникают образы, с одной стороны, героев, которым следует поклоняться и отливать в бронзе (но, упаси Боже, никогда не только что не критиковать, но даже и не анализировать!), а с другой – злодеев и врагов, в коих нет ничего человеческого (и не требуется, хотя бы в какой-то степени, понять их!) Кроме того, фольклорному сознанию свойственно персонифицировать события: так появляются на свет фигуры типа Ивана Сусанина (скорее всего, как конкретная личность, реально не существовавшего). По такому принципу, к примеру, на наших глазах произошла мифологизация трагических событий октября 1993 года: сейчас даже в прессе стало традицией тиражировать именно эту, полуфольклорно-полуфальсифицированную версию октябрьской драмы (добрые депутаты против злого президента). Как отмечал классик европейской культурологии ХХ века румынский мыслитель Мирча Элиадэ, историческая память народов крайне избирательна, легко мифологизируется, производит нужную подборку исторических фактов (в желательном для собственного самолюбия направлении) и даже жёстко прессингует историческую науку, требуя от неё не перечить «эпической» и «патриотической» традиции…
Но наряду с этим на ниве искажения нашей истории активно и плодотворно потрудились и профессиональные фальсификаторы. В России их деятельность продолжалась несколько столетий – как минимум с петровского времени (хотя и в средневековую эпоху наши незабвенные несторы и пимены, как выяснилось, отнюдь не были безгрешными по этой части!). Официоз – и великокняжеский, и императорский – внёс свою малопочтенную лепту в то, чтобы представить «потомкам православных» минувшую судьбу их Родины чуточку не так, как это было на самом деле. А в советскую эпоху мы сталкиваемся с беспрецедентным феноменом – когда имела место попытка (и, увы, небезуспешная) вообще целиком заменить историю мифом – от начала и до конца! Как известно, советский идеологический истэблишмент активно внедрял в сознание характерную историософскую схему, представляющую собой (в перевёрнутом виде) некую чудовищную вариацию на тему библейской концепции истории. Вся история России до 1917 г. рассматривалась, как предыстория собственно и единственно заслуживающего называться историей временного отрезка – разумеется, с 7 ноября 1917 года, причём, по мысли авторов этой концепции, всё предыдущее историческое бытие России однолинейно направлено к этой сакральной дате как историческая неизбежность. Аналог с Ветхим и Новым заветом настолько крикливо бросается в глаза, что выводы напрашиваются сами собой (и их уже давно сделали два крупнейших протестантских философа XX века – Райнхольд Нибур и Пауль Тиллих, констатировав псевдорелигиозный характер всей советской идеологической системы) . Аналогии простираются и дальше: Ленин как Мессия, его последователи – «апостолы» и партия – «церковь», даже кощунственное подобие Троицы (Маркс – Ленин – Троцкий, Маркс – Ленин – Сталин, Маркс – Энгельс – Ленин) – вплоть до идеи коммунизма как конца истории в самом что ни на есть апокалиптическом смысле этого слова .* Всё, что не вписывалось в данную схему, просто безжалостно отсекалось, а поскольку не вписывалось практически ничего, то… Прибавьте к этому абсолютно монопольный, не терпящий даже слабого подобия альтернативности характер деятельности советской идеологии, и искомая картина вырисовывается в деталях (кстати, эта монопольность есть также псевдорелигиозная черта: какие ещё могут быть альтернативы «единственно верному учению», новому святому Писанию?).
При всей внешней хаотичности захлестнувшего российское историческое сознание мифотворчества можно чётко выделить три группы признаков, по которым группируются мифологические тенденции и с которыми надлежит вести борьбу. На наш взгляд, они следующие.
Первое. Неизжитое наследие т. н. «исторического материализма» (или, если хотите, вульгарно-социологического подхода к истории). Это, на сегодняшний день, самый легкий (на первый взгляд) противник для исследователя, ибо монопольные позиции истматом уже бесповоротно утрачены: как минимум, последние 7-8 лет данная методика бытует уже в качестве лишь одной из многих возможных – и это прекрасно. Но здесь мы имеем дело с ситуацией, когда «мёртвый хватает живого». Во-первых, инерция истматовского мышления очень сильна и далеко ещё не преодолена – особенно это бросается в глаза, когда знакомишься с современными пособиями (и для среднего, и для высшего образования). Во-вторых, и это главное, истмат (как уже отмечалось выше) по отношению к фактологическому материалу действовал в духе печально знаменитого Прокруста – отсекал всё, что в его «ложе» не укладывалось (или соответственно искажал до неузнаваемости). Отсюда характерная ситуация: в наше сознание была внедрена специфическая подборка фактов (или псевдофактов), кои всеми искренно воспринимались как аксиомы. Поэтому – и в этом ядовитый гротеск ситуации – многие, даже не исповедующие истматовские концепции, бессознательно пользуются порожденными этими концепциями «историческими призраками». Примеров тому множество, имя им – легион. Я уже не говорю о том, что т. н. «формационный» подход к истории (смена общественно-экономических формаций как главное содержание и смысл истории – кардинальная «интервенция» марксизма в историческую науку) настолько капитально вбит даже не в сознание, а скорей в подсознание абсолютно всех, кто общается с историей, что практически не приходилось доселе сталкиваться с ситуацией полной свободы от упомянутого подхода рассуждающей или пишущей братии (фундаментальные труды учёных типа Л. Гумилёва, о. А. Меня, М. Петрова, А. Ахиезера, В. Кантора, Ю. Лотмана, Д. Лихачёва или даже экзотического тандема Г. Носовский – А. Фоменко, разумеется, не в счёт, но общую тенденцию в историческом сознании, увы, пока определяют не они).
Второе. Агрессивное наследие великодержавного шовинизма. Этот враг гораздо опаснее по двум причинам. Во-первых, он много старше и «традиционнее» истмата – его корни в нашей историософии уходят чуть ли не к идее «Третьего Рима» (если ещё не глубже), у него солидный исторический багаж, наработанный 300-летней традицией исторического официоза императорской России (я уже не говорю о том, что он подпитывается «снизу» естественной для любого народа националистической гордыней как реликтом неизжитого язычества). Во-вторых, и это самое опасное, великодержавно-имперские амбиции в нашей стране – и политически, и (соответственно) идеологически – отнюдь не стали достоянием вчерашнего дня. Напротив, анализ современной ситуации показывает: чем более сложной становится политическая, экономическая и социальная обстановка внутри и вне России, тем чаще правящая элита прибегает к великодержавно-шовинистическим «раздражителям» для решения своих проблем (или для отвлечения других от их проблем). При этом идеологи подобного подхода всегда крайне агрессивны (вот образчик – требование современной журналистки Е. Черниковой: «Кто ещё раз прилюдно скажет, что российская история ему хоть чем-то не нравится – приостановка гражданства!». Не больше и не меньше .). Всё это реанимирует в сознании людей старые, многократно клишированные стереотипы и снова «сон разума рождает чудовищ».
С примерами искажения исторических фактов по шовинистической схеме мы сталкиваемся, что называется, с пелёнок: такие «артефакты», как «татаро-монгольское иго» или «добровольное присоединение» (как вариант: «прогрессивное значение присоединения») имеют именно такую природу. По такой схеме оправдывается и «сакрализируется» вся военная история России (причём реальная подоплёка войн, их результаты и цена, а также все военные неудачи России остаются за кадром). По такой же схеме выстраивается всё отношение к окружающему миру (чаще всего он выступает в образе врага). Иногда доходит до карикатуры, типа следующего феномена: «Первый партизан Денис Давыдов» (на самом деле Давыдов был второй партизан, а первым был… принц фон Виценгероде, но немецкая фамилия подкачала, и не вписался в традицию!), сплошь и рядом жертвами подобной практики становятся ни в чём не повинные исторические деятели, истинные герои Отечества (хрестоматийный пример – отношение к Барклаю-де-Толли, на доброй памяти которого сплясали гопака все, кому не лень – от его недоброжелателей-современников до И.Сталина).
Стоит также отметить, что определенную дань вышеописанной тенденции отдали почти все наиболее значительные историки и мыслители России от В.Татищева и Н.Карамзина до Д.Лихачёва и Л.Гумилёва (в их числе, увы, А.Пушкин и Ф.Достоевский): отдали абсолютно искренне, с позиций патриотизма. Данное обстоятельство делает борьбу с шовинистической трактовкой истории особенно трудной: ведь оппоненты в любой момент могут, как козырного туза, бросить на весы железобетонный аргумент: «А как же Пушкин в стихотворении «Клеветникам России» или Достоевский в «Дневнике писателя»? «Спорить с гением трудно, особенно когда он не прав» – заметил Л.Гумилёв (и это, кстати, относится и к нему самому). Вообще грань между патриотизмом и национализмом-шовинизмом бывает весьма зыбкой, и шовинисты всегда крикливо называют себя «патриотами» (именно это имел в виду О. Уайльд, саркастично заметив: «Патриотизм есть религия фанатиков и негодяев»): единственным критерием здесь, пожалуй, могут быть только слова Д.Лихачёва: «Патриотизм есть любовь к Родине, а национализм – ненависть к соседям». Но и любовь для историка не должна быть слепой, иначе торжествует примитивное национальное чванство (по типу сентенции В.Пикуля: «Русский солдат всегда прав!»). Так или иначе, но эта проблема в плане преодоления мифологических завалов – одна из самых сложных и актуальных.
Третье, и последнее, в значительной степени вытекающее из всего предыдущего – глухота и высокомерие к новым историческим и философским методикам. Это – тоже наследие марксизма: Энгельс, к слову, прямо признавался, что новейшая европейская философия после Л.Фейербаха его вообще не интересовала (а «после Фейербаха» между прочим, только при жизни Энгельса работали А.Шопенгауэр, О.Конт, С.Кьёркегор, Ф.Ницше, Г.Спенсер, А.Бергсон, В.Соловьёв и ещё многие философы много значительней Фейербаха, да и самого Энгельса тоже!). Несмотря на то, что сейчас наступило время пышного расцвета многих новых исторических методологий, некоторая напряженная выжидательность по отношению к ним в исторической науке всё же имеет место – последнее опять-таки весьма заметно при знакомстве с современными историческими учебниками (т. е., с теми единственными пособиями, по которым громадное большинство сегодняшних молодых знакомится с историей!). Читая такие публикации, не можешь отделаться от впечатления, что все методологические новации, если и присутствуют, то в качестве некоей «острой приправы» к основному, абсолютно традиционному вульгарно-марксистскому «блюду» (а в школьных учебниках сплошь и рядом и «приправа» отсутствует!). Кроме того, судьба самих новых методик в нынешних российских условиях также бывает весьма неожиданной и неадекватной тому, для чего они создавались. Классический и печальный пример – судьба наследия Л. Гумилёва.
Как известно, Л. Гумилёв был страстным и яростным борцом против мифов в истории, и в борьбе с ними он немало преуспел (правда, параллельно создал целый букет новых, своих мифов, но это уже судьба почти всех крупных учёных-историков – «все люди, все человеки», у каждого свои слабости и пристрастия, и чем крупнее исследователь, тем больше он бывает в плену у собственных концепций!). Изюминка, однако, в следующем. На сегодняшний день ситуация с оценками гумилёвского наследия сложилась поистине трагифарсовая. С одной стороны, академические круги по-прежнему дружно морщатся при одном упоминании имени Льва Николаевича или же снисходительно изрекают ставшую модной ныне ложь: «Ну что, талантливый человек, но он же поэт (!!!), а не учёный» (при этом не забывая «контрабандой» использовать в собственных работах едва ли не все идеи и даже термины Л.Гумилёва – «этнос», «пассионарность», «надлом», «инерция», «обскурация» и т.д.). С другой – и это ещё хуже – фанатичные «гумилёвцы» весьма преуспели в сотворении из наследия своего кумира «нового истмата», нового «всесильного и верного учения». Идёт попытка объявить теорию Гумилёва универсальной историософской методикой и объяснять с её помощью все факты хотя бы российской истории – вполне в традициях советского времени (что характерно, близкие к гумилёвскому наследию теории А.Тойнби, К.Ясперса, П.Сорокина и другие игнорируются или яростно критикуются – опять традиция псевдорелигиозной безальтернативности!). При этом тиражируются и объявляются панацеей не сильные, а слабые стороны наследия Гумилёва – не его гениальные исторические открытия, а его весьма спорные историософские концепции, быстро становящиеся новой мифологией (что, естественно, вызывает справедливую критику, но в адрес не «гумилёвцев», а самого Гумилёва, который в данной ситуации, в общем-то, неповинен). И уж совсем гротескно то, что своим знамением гумилёвское наследие несколько раз пытались провозгласить национал-патриоты типа А. Невзорова и Г.Зюганова (правда, не получается – не влезает Гумилёв в национал-шовинистические рамки как исследователь). До сих пор не знаю, что для наследия великого российского учёного хуже – академическое пренебрежение или фанатско-кликушеское «возвеличивание» (и тем более попытки доморощенных ультра сделать с ним то, что в Третьем рейхе сделали с Ницше…). Совершенно аналогичная ситуация в церковных и околоцерковных кругах складывается и вокруг творческого наследия замечательного российского философа Серебряного века И. Ильина (тоже – и искусственная вульгаризация и сознательное упрощение идей философа, и тиражирование наиболее проблематичных его идей при замалчивании идей наиболее сильных и интересных, и попытка объявить наследие «кастрированного» таким образом философа новым Священным Писанием. Страдает от этого, разумеется, только Ильин…).
Каков же выход из создавшейся ситуации?.. Представляется, что для создания действительно объективной картины должны быть выполнены по меньшей мере пять необходимых условий.
А). Стереотип должен уступить место факту. Поэтому абсолютной основой для суждения должен быть документ в самом широком смысле этого слова. Если та или иная концепция вступает в противоречие с документально-фактологической стороной дела, она должна быть пересмотрена, скорректирована или отвергнута. Эта главная причина, по которой нельзя стопроцентно доверять ни одному из самых великих мэтров исторической науки – от Геродота и Плутарха до наших современников: у каждого из них была своя концепция, т. е., элемент тенденциозности. Тем более это относится к устойчивым аксиоматическим представлениям, как бы не требующим доказательств – здесь чаще всего и встречаются «заминированные» мифами участки. Господствующим должен быть принцип верификации (проверяемости): там, где не удаётся стопроцентно не подтвердить, не опровергнуть тот или иной факт или феномен, надлежит откровенно признать дискуссионность или гипотетичность ситуации. Тиражирование привычных, но не подтверждающихся или скомпрометированных версий по причине их традиционности, освящённости силой авторитета или в силу присутствия сакральных мотивов – преступление против науки.
Б). Демифологизация невозможна без максимальной деидеологизации исторического сознания. Наследие прямолинейно понятых идей историка М.Покровского об истории как «политике, обращенной в прошлое», должно быть отвергнуто раз и навсегда. Чем больше степень идеологической «подкладки» у исследователя, тем больше вероятность, что на каком-то этапе он начнёт сортировать материал по принципу пригодности или непригодности последнего взглядам и убеждениям автора (т. е., в угоду идеологии). Идеальный вариант – когда историк чётко разграничивает фактологию и идеологию: последняя проявляется тогда лишь в авторских комментариях и не вытесняет факты (именно такое положение – в трудах Н.Карамзина, В.Нечволодова, С.Соловьёва, В.Ключевского, С. Платонова, Е. Шмурло, П. Милюкова); однако, чаще наблюдается агрессивное вторжение идеологических моментов. Хрестоматийный и драматический пример – последняя книга Л.Гумилёва «От Руси к России», где имеет место откровенная подборка фактов по схеме «идеологической совместимости» авторской концепции (полный аналог с традициями советской исторической школы – горький парадокс!). Эта ещё одна причина «кризиса доверия к авторитетам»: воздержаться от тех или иных форм «идеологизации» не удаётся практически никому (анализ наследия таких корифеев зарубежной науки, как А.Тойнби, К.Ясперс, О.Шпенглер, М.Элиадэ, Й.Хейзинга, М. Блок, Ф. Бродель, Л. Февр, М. Хальбвакс, Ф. Арьес, Ч. Данинг, Дж. Биллингтон, полностью подтверждает данное предположение).
В). Отсюда вытекает самое важное: все без исключения факты и феномены истории подлежит рассматривать с разных позиций и пользуясь сразу несколькими источниками (то, что английский классический философ Ф. Бэкон называл «перекрёстным экспериментом» (experimentum crusus), а в современной гносеологии и именуется, как уже говорилось, «принципом верификации» – т. е., проверяемости). «Наука начинается там, где на два одинаковых вопроса даётся два одинаковых ответа» (подлинные слова великого русского физиолога И.Сеченова). Когда на пересечении разных документов и авторских позиций по данному факту возникает идентичная картина, это есть момент истины. И наоборот: если по конкретному историческому моменту или вопросу – пускай на первый взгляд общеизвестному – имеет место разноголосица мнений и оценок или детали происходящего у разных интерпретаторов сильно разнятся – это сигнал: здесь что-то скрыто! В любом случае исследователь, занимающийся вполне конкретной проблемой, должен – вне зависимости от собственной позиции – довести до сведения аудитории наличие иных, пусть абсолютно противоречивых версий и оценок. Более того: если эти оценки и версии (а подчас и детали фактологии) совершенно не укладываются в схему и производят хаотическое впечатление, подлежит либо честно сообщить об этом и констатировать крайне дискуссионный характер описываемого феномена, либо попытаться разобраться в нём (зачастую это требует почти криминалистических усилий). Но ни в коем случае не пытаться «подстричь» и «причесать» – совершая это, автор делает себе харакири как историку.
В этой связи не могу не удержаться от того, чтобы не воззвать к авторитету, и привожу слова одного из виднейших историков и социальных философов ХХ века, британца Робина Дж. Коллингвуда: «Критерием истины, оправдывающим утверждения историка, никогда не служит тот факт, что их содержание было дано ему источником… Любой источник может быть испорчен: этот автор предубеждён, тот получил ложную информацию, эта надпись неверно прочтена плохим специалистом…, этот черепок смещён из своего временного слоя неопытным археологом, а тот – невинным кроликом. Критически мыслящий историк должен выявить и исправить все подобные искажения. И делает он это, только решая для себя, является ли картина прошлого, создаваемая на основе данного свидетельства, связной и непрерывной картиной, имеющей исторический смысл… Мы уже знаем, чем не является свидетельство. Оно – не готовое историческое знание, которое должен поглотить и низвергнуть обратно ум историка. Свидетельством является всё, что историк может использовать в качестве такового… Обогащение исторического знания осуществляется главным образом путём отыскания способов того, как использовать в качестве свидетельства для исторического доказательства тот или иной воспринимаемый факт, который историки до сего времени считали бесполезным (разрядка моя – Д.С.). В истории, как и во всех серьёзных предметах, никакой результат не является окончательным. Свидетельства прошлого, находящиеся в нашем распоряжении при решении любой конкретной проблемы, меняются с изменением исторического метода и при изменении компетентности историков… Каждый новый историк не удовлетворяется тем, что даёт новые ответы на старые вопросы: он должен пересматривать и самые вопросы… Каждое настоящее обладает собственным прошлым».
К этому надо добавить классическое положение герменевтики – современной философской школы, занимающейся проблемами понимания и интерпретации: «Смысл есть контекст» (формулировка принадлежит классику герменевтики, немецкому философу ХХ века Гансу-Георгу Гадамеру). Т. е., согласно этой максиме (абсолютно справедливой), ни один информативный факт (в том числе и исторический) невозможно правильно понять без предпонимания (снова термин Гадамера), не включая его в необходимую систему имеющих отношение к данному факту информационных координат. Здесь – один из центров всей проблемы исторического мифотворчества: сплошь и рядом искажения информации (и мифы в том числе) возникают именно в силу того, что при рассмотрения того или иного факта последний не включается в исторический, культурный, социальный или иной контекст.
Кроме того, при рассмотрении контекста того или иного исторического явления необходимо помнить, что все объекты исторического знания – не статичные элементы, а системы (хотя бы потому, что в любой исторической коллизии участвуют несколько персонажей, а несколько объектов уже – система), подверженные всем закономерностям теории систем. Одна из них, едва ли не самая важная для нашей проблематики – флуктуальность (т. е., подверженность воздействиям извне) и взаимосвязь всех элементов системы. Как гласит известный в кибернетике принцип эмерджентности, один новый элемент, введённый в систему, меняет всю систему. Согласно теории, разработанной российско-бельгийским учёным, Нобелевским лауреатом Ильёй Романовичем Пригожиным (в соавторстве с его коллегой Изабеллой Стенгерс, Бельгия), «направление эволюции любой системы не пред¬задано извне – оно творится постоянно на самых разных кибернетических уровнях… ………………….

Полный текст скачать с сервера

Добавить комментарий