МЫСЛИ О ПРОШЕДШЕМ И ВЕЧНОМ

Введение.

Предлагаемая вам книга представляет собой сборник статей и выступлений на научных конференциях кандидата культурологии, лауреата премии имени П. П. Бажова, писателя, историка и философа Дмитрия Владимировича Суворова.
В центре книги – неизвестные или забытые страницы отечественной и мировой истории, вопросы их современных интерпретаций, философские, культурологические, социологические и психологические аспекты исторического знания. Автор применяет к чисто историческому материалу методики смежных гуманитарных дисциплин, подходит к истории с философским инструментарием (в частности, использует в работе с историческими фактологиями методы герменевтики, семиотики и постпозитивизма).
Часть статей носит чисто исторический характер (с присущим автору вниманием к эвристическому подходу и ревизионистской парадигме исследований); часть носит философско-культурологический характер. В книгу включены статьи и выступления разных лет, написанные с 1997 по 2007 год.
Книга рассчитана на широкий круг читателей и адресована всем, кто интересуется проблематикой отечественной и мировой истории.

О мифологии военных угроз: опыт философско-исторического осмысления.

Идеи – самые главные убийцы ХХ века.
Исайя Берлин.

Примеров этого не счесть: тогда живут идеи,
Когда желающие есть за них подставить шеи.
Лех Конопиньский.

Мы по-прежнему – в плену ставших непробиваемыми одиозных вульгарно-материалистических штампов. Мы по-прежнему оцениваем исторические и социокультурные феномены исключительно с позиций набившей оскомину максимы «Бытие определяет сознание». Между тем сия максима уже давно не является аксиомой – хотя бы потому, что прямолинейное, лобовое противопоставление материализма и идеализма (так называемый «основной вопрос философии» причём с непременным предпочтением материализму) можно смело считать философским анахронизмом. Всё-таки мы живём уже в ХХI веке, и не считаться с современной палитрой философских парадигм, школ и течений (в которых та приснопамятная псевдомарксистская антиномия практически не представлена) можно только при условии интеллектуальной слепоглухоты… Уже не говоря о том, что реальная философская альтернативность сегодняшнего времени даёт право любому исследователю (и любому человеку вообще) изначальную свободу философского выбора – чем отечественные историки, увы, воспользоваться не спешат, предпочитая оставаться в рамках околомарксистской парадигмы. Между тем даже попытка слегка вырваться за пределы последней сразу даёт возможность исследователю сразу сделать ряд выводов совершенно нестандартного характера.
Напомним известное высказывание М. Бахтина. На вопрос, независимо ли бытие от нашего сознания (вопрос был задан в кондовые советские годы и выглядел по отношению к неоднократно репрессируемому философу явно провокаторским), мыслитель ответил: «Да, независимо; но когда включается наше сознание, возникает надбытие». Т. е., сознание активно и вполне в состоянии изменить бытие – вопреки традиционной максиме. Кстати, ещё в 70-е гг. ХХ в. ряд советских (!) психологов пришёл к этому выводу ещё до того, как на такую «ересь» решилась отечественная философия – причём на основании эмпирических данных, изучая и осмысляя конкретику человеческого поведения (а задолго до психологов данный феномен прекрасно описал А. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ»). Что же касается западной (и русской дореволюционной) философии, то данные выводы для неё были прекрасно известны издавна и даже воспринимались как тривиальные…
И здесь мы подходим к завязке проблемы, составляющей сердцевину данной статьи. Для этого следует вспомнить слова замечательного немецкого философа-неокантианца 1-й половины XX века Эрнста Кассирера: «Не историей народа определяется его мифология, а наоборот: мифологией определяется его история – или, скорее, она не определяется, а она есть его судьба, его с самого начала выпавший жребий… Народ есть его мифология, которая обладает над ним внутренней властью, и реальность, которой проявляет себя… Миф оказывается своеобразной изначальной формой жизни» (все курсивы принадлежат Э. Кассиреру – Д.С.).
Что следует из приведённой мысли? Прежде всего – то, что идейная составляющая исторического и социокультурного процесса автономна и в состоянии самостоятельно воздействовать на чисто материальные процессы. «Явления культуры самостоятельны, они не всегда вписываются в общий процесс, – писал Д. Лихачев. – Они свободны, и как свободные легко воспринимают и творчески перерабатывают чужое, стороннее или просто старое». Слова великого русского учёного-гуманитария прямо перекликаются с вердиктом классика американской культурологии Альфреда Крёбера: «Культура представляет собой… гибкую и подвижную сущность; она может впитывать элементы и целые комплексы элементов из других культур, может возобновлять свой рост после, казалось бы, неминуемого упадка, трансформировать имеющиеся и продуцировать новые культурное модели». Напомним, что, согласно определению Ю. М. Лотмана, культура – это «совокупность всей ненаследственной информации, способов её хранения и организации» (т. е., по преимуществу духовный феномен; такое определение неоднократно корректировалось в сторону большего внимания к материальным процессам – например, у Э. Маркаряна, но даже в этом случае лотмановское определение никогда и никем не дезавуировалось!). К тому же, если вспомнить знаменитое парадоксальное высказывание корифея современного философского постмодернизма Жака Деррида «Внетекстовых реальностей не существует» (т. е., всё в мире есть прежде всего информация!), определение культуры Ю. Лотмана приобретает дополнительную глубину и объёмность.
Итак, идеи живут самостоятельной жизнью, не сводясь к «надстроечному» озвучиванию бытийных феноменов. Вернее сказать – идеи тоже есть бытие, и в таком качестве они совершенно материальны (именно этот момент и имел в виду сэр Исайя Берлин, высказывая ту максиму, которая открывает данную статью в качестве эпиграфа). Это относится и к историко-культурной мифологии как составной части исторического процесса.
Надо сказать, что у исторического мифа может быть настолько вызывающе самостоятельная (и даже предельно «материализованная») жизнь, что она может не только совершенно не совпадать с исторической фактологией (этот парадокс сейчас прекрасно известен), но и с той идейной основой, которая и породила данную мифологию. Вот два хорошо известных примера.
Как известно, Гражданская война в США породила мощную героическую мифологию на материале подвигов южан-конфедератов (подвигов абсолютно реальных!). Мифология эта не только стала неотъемлемо частью субкультуры американского Юга, но и… перешагнула границы «Диксиленда» (территории 11 повстанческих штатов) и зажила самостоятельной жизнью в качестве общенациональной патриотической идеологии Америки: сегодня все американские юноши (далеко не только южане) воспитываются на примерах «былинных» биографий Т. Джексона и Дж. Стюарта, на «атаке Пикетта» и Виксбергской обороне. И… при этом вся идейная составляющая, лежавшая в фундаменте того самого южного героизма – сепаратизм «хлопковых» штатов, приоритет конфедеративного устройства перед союзным, неприятие буржуазного образа жизни, апология патриархально-консервативной цивилизации в противовес предельно демонизированному рыночному миру и особенно рабовладение – всё это ушло окончательно и бесповоротно. Современные вирджинцы, каролинцы и техасцы могут сколько угодно гордиться рейдами Форреста и самопожертвованием дивизии Худа на кукурузном поле Энтитема, но бороться за идеалы Конфедерации сегодня никто из них не станет – хотя бы потому, что в ХХ веке, в результате последующих войн в США родился новый, общесоюзный патриотизм (образно говоря, у современных американцев гордость вызывают не только Балл-Ран, Геттисберг и Чаттануга, но и Сан-Хуан, Сен-Кантен, Мидуэй, Гуадалканал, пляж «Омаха», Ремагенский мост, залив Лейте, Окинава, водохранилище Чаосянь и Кхэ Сан)…
У нас – случай совершенно противоположный, в смысле наследия нашей гражданской войны. У нас по-прежнему в мифологии присутствует только красный лагерь (вне реалий деятельности последнего!). Во всех российских городах по-прежнему увековечены в монументах и названиях улиц исключительно красные «герои»: в любом городе России стоят памятники Ленину, в его же честь названы главные проспекты, весь остальной «джентльменский набор» аналогичен – в каком населённом пункте РФ нет улиц Фрунзе, Чапаева, Щорса, Блюхера, Будённого и ряда каких-нибудь коммунистических «местночтимых святых» (типа наших Малышева, Вайнера, Толмачёва или Антона Валека)? Белое движение этого пока лишено напрочь – в России пока, по моим сведениям, нет ни одного памятника, улицы или даже мемориальной доски в честь любого «белого» деятеля какого угодно ранга (и, представляется, такое положение будет в ближайшее время сохраняться – во всяком случае, в национальную, тем более героическую мифологию Белое движение попадёт ещё не скоро) . При этом «красная» идейная составляющая (мировая революция, классовая борьба, отказ от отечества, религии, института семьи, государственности и т. д.) умерла и трупно разложилась настолько, что даже коммунисты стесняются прибегать к этому идейному арсеналу! А вот «белые» идеи, как оказывается, прекрасно работают и в ХХI веке – фактически их стыдливо, прикровенно использовал ещё Сталин в 1941-1945 гг. Сегодня же президент В. В. Путин в открытую прибегает к белогвардейскому патриотическому пиару в качестве национальной идеологической программы (тоже пока не называя имён!), причём цитирует он не либерально-центристские лозунги (достаточно характерные, например, для окружения Колчака, для урало-сибирского сопротивления), а – что тоже симптоматично – прибегает к идейному суфлированию со стороны духовного наследия самого правоконсервативного крыла Белого движения, Вооружённых сил Юга России. Попросту говоря, президент Российской Федерации, призывая соотечественников к строительству сильной, единой и неделимой России, цитирует Антона Ивановича Деникина – и идеи создателя Добровольческой армии, после всего происшедшего, оказываются актуальными и востребованными! Кто бы мог подумать, право…
И тут мы подходим к самому главному. Проблема, в свете всего вышесказанного, звучит так: не могут ли чисто идеальные сущности (конкретно, мифы и идеологические штампы) формировать материальную сущность в области военно-геополитической? Проще говоря, вопрос можно поставить иначе: все ли военные угрозы, стоявшие и стоящие перед той или иной страной (и нашей Родиной в том числе) имели и имеют под собой реальную основу – или же они могут возникать сперва в головах участников будущих конфликтов и только потом обрастают плотью и кровью? В конфликтологии, кстати, такой вариант развития событий хорошо известен и описан американским учёным М. Дейчем под названием «ложного конфликта» – в таковом объективные предпосылки конфликта отсутствуют: конфликт «виртуален», то есть существует только в голове конфликтующего, в силу ошибок восприятия и понимания ситуации.
С точки зрения чистой теории ответ на поставленный вопрос очевиден: перефразируя Бахтина, сознание по определению способно создавать надбытие. А что говорит нам на этот счёт историческая практика? Самый поверхностный анализ мировой и российской истории показывает картину ошеломляющую, шокирующую: огромный процент военных угроз (и, как следствие, военных конфликтов) в разные времена и на разных широтах возникали и формировались вполне «по Дейчу» – носили чисто виртуальный характер, возникая не из-за каких-либо реальных причин, а вследствие различных идейно-мифологических симулякров.
Более того: стороны, в реальности бывшие наступательной, агрессивной стороной в конфликте, на уровне осмысления происходящего практически всегда ощущают потерпевшей стороной именно себя (т. е., военная угроза – всегда нам, а не от нас!). Для иллюстрации сказанного достаточно перечитать мемуары германских генералов Второй мировой войны; возьмите на выбор любого автора – Манштейна, Гудериана, Меллентина, Блюментрита, Кессельринга и прочая, и прочая – и убедитесь: все они исключительно обороняются, и ничего больше! Стоит также вспомнить, что многие классические французские историки – например, Э. Дрио – всерьёз утверждают, будто Наполеон на Бородинском поле защищал Париж (на лекциях в момент этого сообщения студенты обычно долго и дружно смеются), а наши отечественные историки – практически все! – по сей день убеждены в том, что маршал Жуков в апреле 1945 года в Берлине защищал Москву (и вот тут никто никогда не смеётся!). А ведь принцип один и тот же – защищаемся, штурмуя чужую столицу (и непременно в ответ на что-то – ведь и Наполеон полагал, будто 1812 год есть ответ на 1792 или 1805 годы!)…
В конфликтологии данная ситуация также отлично известна и описана: неотъемлемая черта каждого конфликта – так называемая «спираль защиты и нападения» (по Дж. Ходжсон и Нейлу Рэкхему). Её суть в том, что агрессию одного участника конфликта против другого последний (противоположная сторона) воспринимает как сигнал к защите, и эта защита, в свою очередь, воспринимается первым участником уже как агрессия против себя (и, соответственно, свои действия – как защиту). Второй конфликтант реагирует так же, и конфликт превращается в лавинообразно нарастающую спираль эскалации (где каждый виток этой спирали захватывает всё большие и большие «площади»). Причём оба участника фактически нападают друг на друга, и при этом оба искренне убеждены, что обороняются.

Схема «спирали защиты и нападения»:

Можно даже, с известной долей допущения, сформулировать следующую посылку: таких военных угроз в истории человечества – большинство (к России это относится в особенности). Вот характерные и общеизвестные примеры.
1. Крестовые походы. Инициация – чистой воды идеологическая; затем, по всем нормам социологической науки, процесс обретает собственную инерционность, и Европа начинает считать ислам своим историческим врагом (при том, что в эпоху крестовых походов – т. е., уже после распада Арабского халифата и ещё до структурирования Османской империи – никакой реальной угрозы Западу со стороны разрозненных сельджукских султанатов быть не могло по определению);
2. Любое противостояние внутри христианского мира (православные против католиков, католики против протестантов, православные против сторонников древних восточных церквей). И сам повод конфронтации (даже с чисто религиозной точки зрения), и тем более её собственно военно-политические реалии представляли собой квинтэссенцию исторического абсурда; более того – сплошь и рядом подобные конфликты не давали возможности их участникам отследить и своевременно среагировать на реальные военно-политические угрозы и вызовы, определить своих естественных стратегических союзников (классический пример – противостояние Московской Руси и Речи Посполитой на религиозной почве, длительное время не позволявшее обеим странам заключить абсолютно необходимый для обоих союз против общей для них османско-крымской угрозы!);
3. Наконец, вообще любые вооружённые и политические конфликты, в которых забылся первоначальный (самый первый) инцидент-толчок и которые приобрели инерционное течение. Это опять-таки для конфликтологов – секрет полишинеля; согласно классификации известного американского учёного Л. Коузера, существует следующая классификации конфликтов:
— предметные (реалистические) – происходят «по поводу» (возможно, субъективному), направлены на преодоление причин конфликта;
— беспредметные (нереалистические) – абсолютно подсознательны, причина забылась, конфликт становится самоцелью. Особенность: предметные конфликты имеют тенденцию спонтанно переходить в беспредметные!
С такой системы отсчёта любой конфликт, приобретший характер беспредметного (а это, напомним, каждый конфликт, который не удалось потушить в ближайшие 3-4 дня!) выходит из-под контроля и начинает диктовать участникам собственные правила игры, когда все фигуранты рассматривают друг друга исключительно в качестве «исторического врага» (своего рода хрестоматия – англо-французская или русско-польская вражда).
А что на этот предмет в отечественной, российской истории? Увы, никакой специфики, никакой тютчевской «особенной стати»; всё, как и везде в подлунном мире. Виртуальные корни противостояния с Пруссией в Семилетней войне многократно и обстоятельно описаны (а задним числом Фридриха Великого стали живописать как исконного агрессора по отношению к русским и даже как… прямого предтечи Гитлера!). Русско-турецкие войны (следовавшие в XVIII-XIX вв. с неотвратимостью наступления дня и ночи) диктовались для России единственно и исключительно такой животрепещущей для нашего Отечества проблемой, как… необходимостью всенепременно отвоевать у Турции проливы и водрузить крест на святую Софию (без этого Россия обязательно погибнет!). Естественно, ближе к XIX веку в России османов стали почитать за военно-историческую угрозу (и это притом, что к этому времени ни о какой турецкой угрозе для Российской империи говорить не приходится – наоборот, во время оно именно Петербург был наступательной стороной по отношению к Стамбулу!). Не случайно же Даниил Андреев и А. Солженицын – независимо друг от друга – квалифицировали политику Романовых в турецком («восточном») вопросе как стопроцентно абсурдную и объективно крайне вредную для национальных интересов России … Общеизвестны идеологические фантазмы Николая I, его донкихотская программа поддержки консервативного легитимизма (результат – Крымская война, а уже постфактум – «мудрые» мысли К. Леонтьева и Н. Данилевского об «исконной» вражде Запада к славянам!). Существуют весьма аргументированные концепции ряда русских историков (например – А. Керсновского) о том, что и Отечественная война 1812 года не была естественной во франко-русских отношениях того времени, а была спровоцирована английским и прусским лобби в Зимнем дворце (а весь последующий пиар той войны – на совести последующего патриотического осмысления!). Из той же оперы – и затяжная «холодная война» Петербурга с Британской империей в XIX веке: как «русский медведь» и «британский лев» пугали друг друга друг другом, известно каждому историку, и ведь при этом никакой реальной угрозы территориальной целостности и (тем более) независимости России Британия представлять не могла – хотя бы по той причине, что общих границ обе империи не имели, численность британской армии была ничтожной (а у России – самая большая по численности армия мирного времени в мире!), Лондон делал ставку на флот и морские операции (а Россия – типично континентальная держава), и вообще британцы могли «кусать» Россию исключительно «булавочными уколами» десантов (типа Соловецких осад или атаки на Камчатку): очень показательно, что во время Крымской войны львиная доля успехов союзников приходится на долю другой чисто континентальной державы – Франции… Вражда с Австро-Венгрией (как затянувшаяся месть за позицию Вены во время Севастопольской эпопеи), приведшая к трагедии 1914 года – уже хрестоматия политического абсурда (а ведь практически все авторы, писавшие на данную тематику в эпоху последних Романовых, с пеной у рта убеждали читателей в гнусных намерениях Габсбургов по отношении к православной монархии!). Тем более нечего было делить в 1914 году Вильгельму II и Николаю II (и вверенным им империям) – а как воспринимали разгоревшийся конфликт по обе стороны баррикады и в годы той войны, и (тем более) в 40-е гг., объяснять не надо. Что же касается советского периода, то вся коммунистическая идеология, с её сакрализированными концепциями «враждебного капиталистического окружения», «неизбежности победы коммунизма», «обострения классовой борьбы» и прочих общеизвестных идеократических заклинаний, просто определённо структурировала матрицу противостояния практически со всем сопредельным миром (при таком положении дел «холодная война» была запрограммирована, как пенсия к старости). Между тем, НАТО и Запад в нашем богоспасаемом Отечестве по сей день почитают за врага №1… А уж тема «Америка и Россия» неисчерпаема, как Клондайк (в смысле главного предназначения янки в мировой истории – губить бедную Россию!): вспоминать при этом настоящую, документально зафиксированную историю российско-американских отношений до фултонской речи Черчилля и принятия доктрины Трумэна вроде как бы и немного неприлично… Самое же главное, что именно эти антиамериканские мифы сегодня отнюдь не виртуально блокируют многие возможности современной России не только преодолеть негативное наследие «холодной войны», но и принимать грамотные управленческие решения. Специалисты по менеджменту знают: идеальная матрица при принятии решений – инновационная (новаторская, максимально дистанцированная от стереотипов и клише), а наихудшая – рутинная (по накатанной колее, или, как в нашем случае – по инерции прошлых конфликтов, давно ставших беспредметными).
О чём это говорит? Об одной очень серьёзной вещи: когда сегодня обсуждаются те или иные военно-политические угрозы, якобы имеющие место быть вокруг России, необходимо сразу ставить вопрос: реальны ли эти угрозы, имеют ли они какие-то объективные (политические, экономические или иные) причины или же они – результат инерции застарелых (возможно, даже исчерпанных или угасших) конфликтов либо сформировались в воспалённом воображении определённых (возможно, заинтересованных) кругов? Как видно, вопрос сей – отнюдь не праздный, поскольку прецеденты подобного рода (как было показано выше) в нашем Отечестве давно стали системой…
И ещё один принципиальный момент. В психологии и конфликтологии известна так называемая теорема К.Томаса: «Если ситуация воспринимается как реальная, она реальна и по последствиям». Т. е., если некий индивид полагает, что его безопасности угрожает бородавка на носу алжирского бея (прошу прощения за цитату из Гоголя), то он будет бороться против этой бородавки со всей страстью, как боролся бы за свою жизнь или свой дом. Для него абсурдизма ситуации существовать не будет, ибо он – повторюсь – воспринимает данную ситуацию как полную объективную реальность (что-то по типу чеховского Червякова из рассказа «Смерть чиновника», который натурально умер от того, что… чихнул на лысину генерала!). При таком положении дел спокойно может состояться конфликтная ситуация стопроцентно виртуального характера, которая будет всеми восприниматься как имеющая объективные истоки (как псевдореальная) и на основании именно такого восприятия будут приниматься управленческие (в том числе стратегические военно-политические) решения! Вот это и есть самая главная военная угроза нашей стране – примеров того, как власть придержащие принимали катастрофические решения на основе заведомо ложных, сформированных на основе искажённой перцепции представлений о себе и мире, более чем достаточно. Вспомним хотя бы июнь 1941 года и фатальное решение Кремля об «оказании интернациональной помощи» пребывающему в блаженном неведении Афганистану…

Полный текст скачать с сервера

Добавить комментарий