РЕАЛИТИ

Реалити. Зарисовки

1

«Не давать спуску! Ни на секунду! Никому, никогда и нигде!» Он так и проснулся с этим нигде и со странной мелодией.
«Пройма эта жизнь. Пронимает всё без исключения, кожевенный пояс, простроченный разноцветными нитями. Не сдвинуться, не уйти, проймёт насквозь до зубодробилок, чихнёт и пойдёт дальше. И это постоянное присутствие-отсутствие: открыл глаз – присутствуешь, закрыл – отсутствуешь».
Стремился ли он или не стремился ли он? Не морозное утро.
— Владимирович…
— Слушаю.
— Владимирович, говорит Аркадьевна.
— Что?
— Аркадьевна.
— Вы за ветошью?
— Нет, не заведующая.
— Я имею в виду, за одеждой?
— Никакая не Надежда.
— Вы не туда попали.

Пока ещё девушка директора всё думала и думала. И заставляла себя не думать, отодвинуть эту болящую тему, но она всё равно дёргалась в поле сознания как поплавок на речной глади. «Не буду звонить, не буду! Не должна. Иначе он меня уважать перестанет. Он ведь тоже ждёт звонка. Это такая политическая игра нервов – кто кого переждёт. Дотерпеть до пятницы, обязательно!» — Поплавок всё дёргался и распространял круги, она мучилась, твёрдо приняв отсрочку до пятницы, но привязанность её к нему всё шептала и шептала, чтоб позвонила сейчас. Поплавок дёргался, одна рука уже начинала движение по вытягиванию улова, другая останавливала во имя будущих бόльших результатов. И так целыми днями. Что за мучение для тонкого существа! Молчание и неопределённость, при условии, что ты к чему-то стремишься, тяготят сверх меры. «Учитесь властвовать собой» — классики всегда к месту. Учусь.
Густо замешанные клубки и узлы эмоций.
Как это – бить наповал? Как это вообще – бить?
Сумбур и давящее разум беспокойство.
Вопрос о том, кто достоин, а кто нет, решается всегда в свою пользу.

Директор уже давно приземлился на Священныя Земли Египетския и, немного поторговавшись с англоговорящим таксистом, был доставлен в четырёхзвёздный отель невдалеке от Сиона с мраморным фонтаном в центре холла. Не стал терять времени и, забросив вещи в номер, спустился в бар опрокинуть одну за другой. В баре праздновался НАХУРШ для специальных гостей из Гарварда и Мичигана. За окном сидели на кипарисах разноцветные попугаи, а подожжённый абсент вселил лукавость.
Чтобы побыстрее вписаться в местную действительность (которая, по секрету вам доложу, состояла из белого песка и выскобленных временем скал), он пригласил одну из дам выпить с ним. Вторая отказалась, сославшись на то, что приехала глубже познакомиться с Израильской культурой, и можно ли ей хотя бы здесь отдохнуть от российского скотства?
Подошёл американского образа араб, в клетчатой рубашке, и предложил сходить в одно место, в пределах его усадьбы, которую он арендовал на 350 лет, где виноградники и успешная охота на раков, единственно, нужна справка, чтобы проехать сквозь границу, но он-де это в два счёта устроит, его и тут и там хорошо все знают.
Потом гулял в Африкано-Арабских сумерках, сидел на причале и рассматривал иудейские салюты, непохожие на наши.

В реалити-шоу как раз один вернувшийся из отпуска участник рассказывал о прелестях тайской кухни и тамошней доброжелательности. Куда бы мы ни посмотрели – везде начиналась ночь, дарящая кому прохладу, а кому невозможность согреться. Все мы ухмыляемся, оставаясь один на один с зеркалом в прихожей.
— Где ваша туристическая группа?
— Пляшут в отеле, а может, уже спать легли… Не знаю. – После бара и вида НАХУРША он сделал попытку прогуляться по городу, но через двадцать минут неспешного хода его остановили люди в форме и объяснили, что квартал закрыт в это время.
— И долго его обходить?
Полицейские переглянулись и засмеялись.
… В любом случае продюсеры из кожи вон лезли, чтобы доказать окружающим, что ничего специально спланировано не было, поэтому многие участники не оставляли надежды рано или поздно стать продюсерами. Другие, уставшие от неприязни, въевшейся в гены, просто веселились от души. Третьи посматривали на своих более умудрённых соседей и не очень понимая, что происходит, искренне улыбались.
Люди в баре продолжали шуметь, провозглашая тосты.

Во сне кабельщику снились белоснежные имплантанты и девушка Луна, участница реалити-шоу, прожившая на теле-проекте четыре года и разъезжавшая с сольными концертами по стране. Во сне она посылала его на все буквы и бездоказательно склоняла к сожительству, но он ясно осмыслял, что не сможет дать такой девушке решительным счётом ничего, а она плакала и говорила, что совсем не такая. А он, как в рот воды набравши, не мог понять, что ей нужно, и всё-таки бежал за ней с этажа на этаж и хватал за ручки двери, которые она с силой за собой захлапывала.

Строительство дома шло по намеченному плану. В воскресенье рабочие, укладывающие кабель, не имели возможности впасть во временную нирвану, как остальной трудовой люд, зато получали двойную зарплату, чтобы добиться-таки своего и в понедельник вообще не выходить на работу.
Целый день стоя по колено в водах траншеи, построившись цепочкой, они эстафетно передавали вытягиваемый из катушки кабель. Закончили на закате в трансформаторной будке. Приглашённый специалист по энергетическим системам открыл ключиком шкафчик и соединил окончательные проводки.
Всю длину проводки прикрыли кирпичами, пошли в вагончик переодеваться. Никто не стал отрезать семидесятикилограммовые куски от избытка проводов, дабы сдать их за углом в металлолом и пропить в течение дороги до дому. Все слишком устали.

В это время один из директоров маленькой полиграфической фирмы, зарабатывающий собственные деньги, соответственно, не имеющий устаканенного расписания, захлопнул папку с фотовыводами будущих визиток, обвёл взглядом рабочий стол, в сотый раз прочитал надпись на мраморной статуэтке: «Максим – значит наибольший!», промассировал глаза, отключил комп, надел кожаную кепку и отправился в теннисный клуб, где принялся методично отрабатывать удары в спарринге с отвесной стеной, а затем, чтобы снять усталость и вывести вредные элементы, отдыхал в сауне и плавал в круглом бассейне, выложенном кафелем небесно-голубого оттенка. Он и не догадывался, что позавчера в этом самом бассейне утонул уже немолодой, в жопу пьяный специалист по телекоммуникационным технологиям.
Через два часа он стал как огурец и недолго думая созвонился с другой подругой, раз эта решила строить из себя недотрогу.
Другой директор удачно совмещал точные попадания в лузу, присматривание за находящейся рядом красавицей в бордовом декольте с потягиванием мутного коктейля, установленного на поребрике бильярдного стола, и никуда не спешил. Он был человек обстоятельный.
Никто никуда не спешил, потому что куда спешить в воскресный вечер? Обычно спешат в пятницу.
Наутро жизнь, как ей и положено, продолжалась. Пролетарий ехал под землёй. Глазные яблоки резала реклама, зовущая в отсутствие.
Глаза напрямую ведут внутрь, и замыленность души хроническим недомоганием преследовала его.
К тому же и отпуск – тяжелейшая работа, которую необходимо выполнить.

Как-то надо будет всё-таки сдержаться, не напиваться по дороге домой, а отложить на выходные, хотя… какая разница? Как-то он гулял допоздна по центру, никак не хотелось идти домой, повстречал девушку, сели они в машину и поехали к нему. А деньги он тогда в тумбочке хранил, в верхнем ящике. Пошёл на кухню насчёт еды, и вдруг что-то ёкнуло – девушка-то без передних зубов! – в комнату ворвался, тумбочку открыл – нет денег! Она сидит как ни в чём не бывало. И всё отрицает. Тогда он попросил её удалиться с миром и всю ночь не мог заснуть от гордости за своё рыцарское поведение. Потом видел её несколько раз там же, в центре, и даже здоровался, но она делала вид, что не узнаёт его. Вот бригадир тогда смеялся-то! Если, говорит, ты приехал сюда ради какой-то цели, то лучше сразу уезжай, чтобы не мучиться, глядя, как на твоих глазах она высыхает, скорчивается и рассыпается на побрякушки, медно поблескивающие. Опять медь в голову лезет! Надо завязывать с подрубанием, застукают ведь, дом не сдадут, денег не дадут. Воровство по мелочам надоело, противно! Надо так воровать, чтобы не стыд рождался, а повышение самооценки. Никто не сможет упрекнуть, глядя в твои полные достоинства глаза. «Могёт!» — подумают и не полезут.
Он ехал до конечной, там ещё километр пешочком, и вот она – новостройка. Цели теперь вполне соответствуют возможностям — куртку потеплее можно дёшево купить на одной из распродаж. А пока впереди рабочая неделя: домино, вино, ну и прокладка кабеля в промежутках. Осень прекрасна.
Он взбодрился давешним приобретением проездного жетона. Кидаешь некую денежную бумажку, ветром тёплым и искусственным, поднимающимся снизу бумажку эту сдувает. А сзади очередь, и все, естественно, торопятся, ты должен очень быстро принять решение – или бежать, поднимать улепётывающую по гранитным плитам банкноту, или доставать следующую. Мгновенно в тебе взвинчивается стальной фонтан нервозности, ты кидаешься на пол, в ноги нетерпеливо стоящих людей, хватаешься за опустевающие промежутки, «молодой человек!» — слышишь укоризненное, деньга улетает в приотворённые метромуссоном прозрачные двери, никто не собирается расступаться, ты рвёшь икроножные мышцы, лезешь в задний карман – мелочь! — она высыпается, не дойдя до тарелки кассира, уже ты распинываешь её во все стороны, не забывая поглядывать в сторону милицейского пункта. Медь летит, разбрызгиваясь звоном. Кассирша тебе что-то орёт. Тогда ты просто перепрыгиваешь турникет и, заряженный злорадством, бежишь, краснея и потея, расстёгивая куртку, вытряхивая из-под воротника шарф, бежишь вниз, и волны прохладного запаха освежают тебя. Скорость это дикое счастье. Ты быстр!

Что вообще здесь происходит? Помимо убедительности есть и неубедительность. Неубедительно – и всё тут! Значит можно продолжать.
— Где и во сколько мы встретимся? – спрашивают в телефон на соседнем сиденьи слева.
— Ближе к вечеру созвонимся, — вкрадчиво объясняет в телефон сосед справа.
— О кей, — весело бухает лысый джентльмен напротив и с хрустом захлапывает телефон.
«Не обращай ни на что внимания». Консервация. Самовывод.
«Куда я иду?» — вопрошает работяга. Молодой ещё, неопытный дурень. — «На работу ты идёшь, на работу».
Он, оказывается, не расслышал, что вчера, когда уже в полутьме вагончика бригадир раздавал деньги, кто-то быстренько переодевался, кто-то открывал консервы с рыбами в томате, ха-ха, он как раз и открывал, как самый голодный, было обговорено, что, поскольку на данном этапе их часть работы выполнена, то «завтра назначается выходной». Поэтому, придя на территорию, никого из своих не обнаружил и пошёл пить с другим бедолагой, которого вчера не было. Бедолага был в шоке и на работу пришёл уже накативши. Вчера, когда возвращался с женой с рынка, в их маршрутку въехал самосвал и угробил нескольких пассажиров.
Они присели на скамеечку в широкой, заполненной падающими жёлтыми листьями аллее и выясняли, можно ли ставить свечку за себя самого и сколько поставить за тех, кто погиб.
На распродажу незачем торопиться – там всегда понедельник выходной. Решил пройтись пешком. Погода стояла смирная и омытая, листья падали в безветрии. Он сорвал рябиновую кисть и лопал языком мясистые ягоды. Говорят, помогает от давления.
Пошёл на вокзал – вглядываться в лица приезжающих. За невидимый предел этого города, рвануть энтузиазно туда. Чтобы понять, что и там то же самое, только надо привыкнуть.

Один из директоров небольшой типографии уже два часа летел на самолёте в сторону Египта, внося в органайзер свои размышления по поводу количества сотрудников, нужного для выполнения заказа по наружной рекламе, и примерный бюджет. Вибрация фюзеляжа усиливалась. Неоновые наружки набирали популярность.

Девушка не захотела лететь с ним в самый разгар сессии, предполагая, что солярий, куда она ходила три раза в неделю, даст загар не хуже египетского. Она знала что всё приходит постепенно. Когда через полгода он бросил её, сославшись на отсутствие глубокого чувства, она не расстроилась. Лишний раз убедилась, что мужчинам доверять нельзя. Она училась поворачивать жизнь в нужном направлении. Ещё через полгода он позвонил и попросил о встрече.
Не то чтобы они дулись друг на друга, но он ждал звонка от неё, а она ждала звонка от него, и оба тревожились в своих замкнутостях. Он улетел. Волнения улеглись. Зачем бесполезно страдать?

Общаться с людьми можно через воспоминания или звоня из переговорного пункта. Рабочему нужен был телевизор. Из головы его не возьмёшь. Он позвонил знакомой дворничихе.
Пошёл дождь. На противоположной стороне, ожидая сигнала светофора, стояли несколько человек.
— И желательно бы ещё антенну, — вкрадчиво проворковал он.
— Заходи как-нибудь, бери.
Зажёгся зелёный свет. Люди шагали по мокрой зебре.
Дворничиху не застал. После недолгих колебаний он нашёл телевизор на помойке возле своего дома. Принёс, просушил над плиткой и включил. Экран зажёгся.
Отыскав проволоку, присобачил её к кабельному гнезду и зацепил за иконку своего святого – Николая Чудотворца. Поймался канал. Нью-йоркский фондовый рынок трепетал, японская биржа сохраняла нейтралитет. Дядьки с крутящимися выпуклыми глазами быстро объясняли превосходство кого-то над кем-то. Мы все молодцы и нас должно стать больше.
Глаза прилипли к изображению красивых девушек с огородными инструментами, стройными рядами направляющихся на грядки под музыкальную отбивку и голос комментатора. Тот объяснял, что пока ребята будут сажать и выкапывать, зрителям необходимо решить, кто из участников сегодня лишний.
Сидящие в плетёной беседке лучшие подруги обсуждали, кого, на их взгляд, следует выдворить. Девушки курили и загибали пальцы, вслед за чем продолжилась реклама.
Шампуни, дезодоранты, зубные пасты. Волосы выпрямлялись, запахи устранялись, сияли ровные ряды имплантантов.
Замечательно наблюдать за подсиживанием, вдохновенным лицемерием и циничной суетой. Бывают ли непошлые страсти? Кипящие чайники. Меткая маета метаний. Неуловимость продюсерской интуиции.
Самое живучее российское шоу. Простое, как два валенка – один наличествующий, другой – подразумеваемый. Впитывать в себя, например, самоощущение подонка, стремящегося к совершению больших делов. А потом застать его плачущим над разбитой любовью.
Зависть есть инструмент в искусных руках Фантазии. Развенчанная реальность наличествует брожением потенциальных венцов. Жизнь медленно движется. Человек и Реальность – это разные вещи. Реальный Человек пытается вдиктовать себя в это наличествующее отсутствие, но, сделанный из другого теста, страдает на пустом месте или возвышается до уровня катастроф. Над Реальностью работают имидж-мейкеры: летописцы, политики и духовные наставники, подпадающие под чары общества, в создании которого участвуют. Создающий флюгеры, сам становится флюгером. Трагедия в стиле Фарс – флюгеры всё понимают, но повернуться не могут.
Приятнее всего наслаждаться тупиком, согласится человек, собирающийся достать из микроволновки стакан молока с мёдом и добавить в него кусочек пломбира.

«Главное, не слишком перед ним любезничать, а то вся сила на поддержание имиджа уйдёт. Дать понять, что я тоже человек и что для меня, как и для него, главное – дело. Может, он и подавляем своим генеральным, но не до такой же степени, чтобы не уметь самостоятельно думать. Показать ему план, сроки, обрисовать возможности. Он не настолько скуп, чтобы не думать о будущем развитии», — вычищая полость рта, думал молодой директор.
Вчера он узнал от полицейских, что опасно ходить ночью по кварталам в силу того, что кварталы населены людьми различных этносов. «Это же Святой Город. Тут все хотят жить. Центр религий! Пуп Земли! Не дай Бог, вы что-нибудь ляпнете не то. Что принято и почитаемо в одном квартале, ненавистно в другом, — рассказывали улыбчивые полисмены. — Это самая политическая страна в мире. Гид вам объяснит. Чем нас больше, тем мы сильнее», — дружелюбно поблескивали глазами.
Вначале автобус отправился в Центр, где их тщательно обыскали. Потом поехали к горе. Вершина горы была срезана, чтобы желающие могли разместиться. Тут были и кафе и смотровая площадка и Генеральный Штаб Пехотинцев в отдалении.
Несколько минут он разглядывал в трубу окрестные пески с белеющими крупинками палаточных городков. Посмотрел на небо, нашёл птиц и гонялся за ними. Совсем другие птицы, совсем не по-нашему летают!
Плюнул на экскурсии, ушёл в одиночное плаванье.

2

Уволился со стройки и устроился санитаром в больницу. Пациентов было – двадцать мужчин, пятьдесят бабушек и двадцать дедушек того преклонного возраста, когда дети считают невозможным дальнейшее их нахождение в миру, и не имея денег на хороший Дом для Престарелых, пристраивают в разные места, в том числе, и в Психиатрическую Областную. Также был мальчик неопределённого возраста, каждый день негромко распевавший блатные шлягеры пятнадцатилетней давности, в свободное время дававший приватные уроки вокала всем желающим. Старички озорничали, старушки в силу слабости органов лежали сутками, привязанные к кроватям. Старичков выпускали погулять по узкому коридору, и они вытворяли, что хотели.
Личности, переросшие самих себя, перезревшие, но живые.
Неказистая наука милосердия.
Имелись две санитарки, ездившие из пригорода на автобусе, утомлённые и незлые.

Директор полиграфической фирмы в это время летел над западным берегом Средиземного моря. Он хорошо отдохнул и узнал много занимательного. Теперь он твёрдо решил добиваться права вступления в городской гольф-клуб. Мозги становились эластичными, проходимость мысли увеличивалась. Он сыграл в Иерусалимском лаунж-гольф-клубе матч с одним из тренеров, худым высоким негром, исповедовавшим ислам и как убеждённый диверсант вынашивавшим тайные мечты о том, чтобы перебраться в Сан-францисский гольф-клуб и перечислить несколько миллионов из заработанных в будущем гонораров на счета экстремистских группировок. Он инструктировал пока только желающих, но в будущем намеревался добраться до шейхов, никак не берущих в толк, чем гольф отличается от бейсбола, не делающих никогда ничего просто так. Он уже играл в одной из низших лиг ВсеВосточноСредиземноморского союза гольфа и мог себе позволить свадьбу в Лас-Вегасе.
Директор – человек способный. Через час после начала тренировки он уверенно бил со штырька метров на 200, через два умел определять силу, с которой необходимо послать мяч в ту или иную лунку, через три шутливо чокался с инструктором стаканом шампанского, означавшим окончание тренировки. И потом до самого отлёта выхаживал километры по полю и указывал клюшкой перспективы.

— Я один раз испёк 45 чёрных батонов! Потому что тормозил не вовремя!
— Я вроде вовремя торможу, — недоумённо говорит помощник генерального.
— Надо мозги включать! Думать надо, стараться использовать любой шанс! А если ты будешь размышлять, подходит это тебе или не подходит, займись лучше выращиванием корнишонов! Нужно поглощать территории, расширять зону внимания, реагировать молниеносно. Упрочив свой статус уважаемого партнёра, я стремлюсь к доминированию. И хочу, чтобы люди, работающие со мной, знали и разделяли мои намерения. Деньги – это не главное. Главное, это власть.
— Ты говоришь про отстранение от мира. Как ты сможешь править миром, будучи от него отстранённым?
— Я не говорю про мир. Я настаиваю на том, чтобы ты был внимательней и не хлопал ушами, когда заказы уходят в другие агентства.
Генеральный уже переименовал фирму «Арт-Мастер» в агентство «Арт-Мастер» и из-за невозможности вступления в гольф-клуб по причине наступления зимы ограничивался бильярдом и инет-общением с маклерами различных бирж Америки, не решаясь пока вступать в игру, стараясь изучить структуру торгов, всё более зависая в форумах, нежели в порталах. С девчонкой совсем перестал общаться.
Он отодвинулся в кресле и закурил. Попросил сидящую рядом Юту приготовить кофе.
Юта сказала:
— Сейчас фотовывод закончу и сделаю.
— Сколько тебе нужно на фотовывод? – спросил он.
— Минут десять.
Он докурил сигарету и молвил:
— Пойду сам сделаю. Тебе сколько сахара?
— Ложку.
Вопросы экологии пронизывали финансовые сферы. Человечество как экологическое общество. Таковы горизонты современного бизнеса. Экология как переиначивание мира, где никто не сможет отличить искусственный атом от первозданного. Атомы будут порождать друг друга, носиться стаями и отгрызать медлительным хвосты. Генеральный усвоил эту концепцию развития. Предпочитал не тормозить. Нигде.
Вышли в коридорчик, открыли фрамугу и опять задымили, смешивая в туман ароматы кофе и сигарет. Юта разрабатывала концепции клубного иллюминажа. Он об этом не знал. Работы много, Юта не замужем. Стоит и смотрит в окно.
— Завтрашний день должен быть завтра… а-ла-ла… Завтрашний день должен быть завтра, — напевал он, осматривая в зеркале кожу после бритья.

— Как там с фотовыводом?
— Минут через пятнадцать.
— Чегой-то я сегодня сонный, всё из руки валится, ничего делать неохота.
— Может, переутомился, ха-ха!
— При чём здесь ха-ха? Вполне возможно, что и так.
— Ты же не веришь в переутомление, не веришь в отдых, — Юта сосредоточенно выводила мышкой диагонали и поперечины.
— Да какой уж тут отдых! Пойду кофе сделаю, — сказал генеральный и рухнул без сознания. Глаза его закатились, из углов губ потекли струйки пены. В Невралгии сказали, что это не их случай.

Порывался встать с носилок всю бесконечную дорогу до больницы, но санитар толчками возвращал его в исходное положение. Ему виделся иерусалимский лаунж-клуб с изумрудной травой, он бил по шару бейсбольной битой и попадал в самую «девятку». Вратарь разводил руками. Тренер команды вскакивал и перепрыгивал от одного оператора к другому, позируя негодование.
Приехали в приёмный покой. Его раздели донага, отвели в душевую, он помочился на кафельный пол.
Искали подходящую по размеру больничную одежду, перетряхивая туго набитые полотняные мешки. Таков обычай. Он невольно смирился.
Затем выбирали тапочки – под цвет глаз.
— Зелёный с синим – не пойдёт. Чёрный с зелёным – не пойдёт! Чёрный с чёрным – не пойдёт!
— Надевай давай! – торопил санитар. — Чёрный ему не пойдёт! Ишь ты! Давай-давай, — его вытолкнули в зарешёченный застенок. Напротив двери в кресле сидела санитарка и пила кофе.
— Соколов! Куда собрался? Ты только что в туалет ходил! Нет, я сказала. Михеев, дурья башка! По голове себе постучи!
Максу поставили капельницу со снотворным, и вскоре он откатился в бессознательный и влажный песок Средиземного океана. Успел взглянуть на лежащего соседа, но тот отвернулся и пукнул.

— Я ему денег, сволочи, положила, а он не звонит! – кричала в телефон санитарка. Затянулась и стряхнула пепел в баночку из-под корвалола.
— Ты не клади ему больше! Он же тобой пользуется! – слышалось из трубки.
«Мембраны, — подумал Максим. – Сплошные мембраны. Всё превратилось в груду сиропчиков, и где найти воду, чтобы их разбавить?»
— Пить невозможно, — прошелестел он иссохшими губами.
— Давайте новенького привяжем, а то рукой дёргает, надует, вся капельница насмарку, — услыхал он разговор медсестёр.
Медсёстры были средним звеном между недосягаемыми врачами и санитарами. Все три касты общались только внутри касты. С чем это связано? С желанием доказать себе, что ты ещё не в самом дерьме. Врачи косились на сестёр, те на санитаров, и только старички понимали свободу.

Николай тем временем вышел из дому на очередную смену. За те два месяца, что он проработал в отделении, он стал спокойнее и грустней.
Мучимый неразрешимыми вопросами, он теперь понимал, что пройдёт время, потом ещё пройдёт время, потом ещё, и вопросы мучить его не будут, хотя судя по всему, останутся, останутся для других, для тех, кто готов мучиться.
Ты рождаешься, идёшь, проходишь сквозь жизнь, а она по-прежнему остаётся.
Старички были разные. Беззубые, со впалыми щеками, со слезящимися сукровицей глазами, бессмысленные и осмысленные. Многие деды курили, пальцы их были бурыми, два раза в день они набивались в туалет и хриплыми голосами, невидимые в густом дыму, переговаривались. Были и те, кто всё время молчал. Были озлобленные старики, понимающие, как несправедливо всё вышло – бывшие энтузиасты, неутомимые строители, они потерпели крах и им некуда выплакать слёзы.
Привязанные женщины тихо стонали.
Переполненная больница отправляла некоторых пациентов в отделение престарелых.
Врачи раз или два в неделю обходили палаты и задавали одни и те же вопросы. Запах в отделении стоял затхлый, хотя проветривали постоянно. В обоих концах коридора работали мощные вентиляторы.
Были и богомольцы, раз в неделю посещавшие часовенку при больнице. Они понимали, что жизнь позади и впереди только Царство Божие.
Конкурентоспособность отсутствовала.
Важно не то, как ты живёшь, важно, как ты умрёшь.

Всё-таки решили собраться, тем более, что зарплата выдавалась непосредственно перед входом в клуб. Корпоратив ещё никто не отменял. На время отсутствия генерального управление взял на себя другой генеральный. Он не считал нужным уведомлять сотрудников о причине отсутствия главного. Обсудили накоротке с Ютой, которой первой пришло в голову, что просто человек устал. У него был трудный год – и это они обсудили, выпивая шампанское в боулинге. За год он увеличил масштабы и повысил стимулы. Поэтому, — решили они, — никуда он не денется, возможно сосуды, никаких отклонений за таким человеком быть не может, ибо молод и нервы у него в отличной форме. Либо патология, либо онкология.

Невозможно находиться нигде – ни в боулинге, ни в комнате, ни в машине, ни в приготовлении винегретов, порезанных чем мельче, тем вкуснее, ни в дешёвых креслах молодой фанеры в клубах, где вас уверяют в том, что фанера это красное дерево, ни в музеях, где можно купить временной кусок мраморного изящества, нигде, где драгоценность в чём-то измеряется и обменивается, — нигде невозможно находиться и не закурить. Потому что хочется жить. Жизни нет, если нет дыма. Могучий и мудродревний язык наш называет такое состояние угаром. Загробным буйством.
За следующей сигаретой ты тянешь новую. Невозможно находиться нигде, но можно договориться. Договариваться – отличная человеческая способность. Люди красивы, когда договариваются.
В больнице Новый год не отмечался. Жевали всухомятку печенье. Мужики, расставив табуретки в столовой и сдвинув столы, запрокинули головы к подвешенному телевизору и громко смеялись.
Свет погасили, всех разогнали по палатам, добровольцы принялись драить полы. Через час старички спали, а молодёжь перешёптывалась в ожидании чая. Медсёстры разлили тем, кто работал, кипятку и отъединились от ночного коридора в сестринской.
На следующий день опять хрустели скрипучие разрываемые пакеты с чипсами, конфетами, печеньями, орехами, чаями широколистными, сдвоенными вафлями, вопили санитарки, заставляя ежечасно кого-нибудь подметать пол.
В платных палатах люди в спортивных костюмах выпивали коньячку, рассевшись вокруг журнальных столиков.
Наркоманы со стажем знают, что лучше пить. Алкоголики знают, что лучше вообще не пить. Они мирно уживаются в наркологии, выпивая по 75 грамм в праздник Новогодия.
В боулинге же все кидали «на шару» и разговаривали. В Новый год принято сидеть за столами, громко радоваться и пить.
Второй генеральный пил мало, понимая, что с завтрашнего дня ему придётся нелегко. «Тут ведь дело в человеке, — рассуждал он, закуривая очередную сигарету, — какой человек – такая и работа. С динамикой, заданной Максом, я не справлюсь. Поэтому нужно ровнее, но без оплошностей. Главное – внимание».

И ещё были люди, которым не до Нового года. Бездомным собакам по фигу, хотя они чуяли, что жратвы завтра будет предостаточно. — «Навалом жратвы будет, говорю я, братва! Завтра! Стопудово!» — Назавтра жратвы не было, а гнилые фрукты раскатывались по морозу, как оранжевые бильярдные шары.
Люди идут, а мысль остаётся.
Идёшь дальше если здесь опустело.

Точность шарометания притягивала тяжесть внутреннего магнита к цели.
На горячее был гриль. Любое копчение на огне есть гриль. Любое поджаривание на решётке есть барбекю.
В боулинге или в теплотрассе раз в год мы слушаем своих вождей. А они пока говорят всё это, вслушиваются в нас, поздних на два поколения, готовых непонятно к чему и голых своей беззащитностью жить.
Пьяные, они опять вернулись к дорожкам и перепутали шары с орехами, выискивая каждый для себя подходящий размер, но всё-таки сыграли пару партий, после чего было принято решение продолжить празднование по своему усмотрению, и Юта, например, живущая недалеко от заведения, расцеловавшись со всеми, прыгнула в свою «пантеру» и умчалась домой. А там – душ и хрустящие полотна постели – ей её подарок. Самой себе. Именно так, как она любила.

Многие знакомились. Корпорация вливалась в корпорацию. В основном, женщины и мужчины. Общались. Мужчина, сидевший в отдалении бара, в одиночку распивал штоф. К нему присоединилась дамочка из «Арт-Мастера», и они говорили по-французски. Она мало пила, понимая, что нагрузки возрастут, и медитативно подготавливая себя к этим нагрузкам.

Один парень, запутавшийся в лабиринтах туалетов, потом уже где-то в потёмках отлёживался, и там ему пригрезилось:
Что –
Американские миллиардеры заполучили лучших научных специалистов, разрабатывающих способы бессмертия. Выкачавшее всю нефть из земного шара, напоминавшего теперь продырявленный череп, человечество почило в бозе беспробудного рабства, отрезанное от элиты, включавшей около двухсот членов, умирало в пустынях и болотах брошенных мегаполисов.
Двести человек, постепенно, атом за атомом отстраивали себе бесконечные тела.

Николай в это время не спеша выходил на очередную смену. Во рту лежала печенюшка, и он её аккуратно крошил дёснами. Вымыл пол в туалете и, сняв перчатки, направился в подсобку выпить утреннего чайку.
Он согласился работать на Новый год, потому что всё равно.
Парни из соседнего отделения, подрабатывающие санитарами, дружелюбно поздоровались. Выпили чайку и пошли на обход стариков. Отвязывали, будили, выгоняли не очень однако усердно. Раскрывали окна и беседовали с клиентами. Те в ответ что-нибудь шамкали, шуршали опять-таки какими-то газетами, в которые была завёрнута колбаса, и вытягивались по очереди из палаты.
Потом мылись полы, и палаты, покрытые линолеумом, закрывались для проветривания на два часа. Престаревшие гуляли по коридору. Вентиляторы гудели. Курильщики набились в туалет. Старые люди знают толк в занятиях.
Настраивали получше телевизор, готовясь к просмотру повтора. От нечего делать смотрели по нескольку раз.
Старики в домашней одежде и мягкой седине, расчёсанной на пробор, привыкли к ежедневным сериям и на дополнительных льготах не настаивали. Твёрдый ум и хорошее питание. Сыновья любовь – она в вещах.

Бездетных стариков – чтобы не мешали — загнали в палаты, где тоже имелись средства массового досуга: портативные телевизоры, радиоприёмники. У одной тётеньки имелись раковинообразные с бахромчатой резиной наушники, и она, связанная за руку и противоположную ногу, слушала какую-то музыку.
Сюжет серии таков: двое ребят, живущих теперь в Городе, боролись за то, чтобы новогодняя фотосессия прошла в их квартире. Полтора десятка участников, живущих за городом и обсуждающих каждый вечер перед костром прошедшие сутки, убеждали тех, что ёлку надо справлять у них, на так называемой Ферме. Городские деревенских никогда не поймут, поэтому запустили зрительское голосование.
Один дед достал мобильник и, шепча цифры, стал набирать номер.
— Ты что, Иваныч, куда звонишь?
— Да вот, за этих хочу, за «деревенских».
— Ну ты даёшь! Зачем тебе это нужно?
— Городские не правы. Живут себе в городе, шикуют. Пускай живут. А у этих весело, интересно.
— Денег много улетит, — сказал Николай.
— Не так уж много. Даже если в минус уйду, Аркадий же мне каждый день звонит, так он забросит ещё.
— Ну ты орёл! Настоящая русская душа!
— Щас посмотрим. Может, не дойдёт ещё… О! нет, дошло. Так, по деньгам… Пятнадцать рублей всего.
— Да, совсем немного.
— Так это же повтор! Какого хрена! – обрадовался кто-то.
— Главное, не победа… — заключил Иваныч.
После обеда — сон-час. Длился он как можно дольше. Затем обмоченное постельное бельё заменяли новым, обмывали немощных, приглаживали седые одинокие завитки на пятнатых черепушках, мерили давление, ставили капельницы.

Вечером сели смотреть новогоднюю серию. Ёлку всё-таки устроили на Ферме, позабылись прежние обиды, горожане приехали с обилием подарков. Конферансье праздничного вечера назначили Луну, пригласили артистов эстрады и кино. Они показывали репризы и удалялись. Догадайся мужики пощёлкать сейчас по другим каналам, они бы увидели тех же актёров, демонстрирующих другие репризы. Потом шла нарезка кульминационных ситуаций — показывалась перед участниками на большом экране и сопровождалась самодеятельной музыкой. Участники хлопали и улыбались. Уже несколько минут шёл дождь, но зонтиков им решили не выдавать. Затем экран вышел из кадра, и начался концерт, состоящий из номеров, исполняемых самими участниками. Луна под конец затянула сольный концерт. В два часа ночи стало совсем неинтересно, хоть она и звезда.
Разошлись спать.

А людь, оставшаяся без электроэнергии, без топлива, осталась в тёмных городах. Жгли всё, что можно было сжечь, горожане объединились, выдвинули совет, совет порешил, что легче и удобнее уйти из городов, так как их инфраструктура развеялась, словно дым. В зависимости от климатических зон, в которых располагались мегаполисы, люди уходили кто — в тайгу, кто – в саванну, шли навстречу Реке и облепляли её, как мухи сахарный ручеёк.
Грёза не идёт там, где нет знания. Если свет можно продавать, значит однажды произойдёт дефицит.

Утром сдал смену, вытряхнул мусорные, или, как говорили в старину – позорные – пакеты и пошёл домой.
Хорошо зимой в январском утре! Среди сосен дорожки неспешно ведут тебя, переплетаясь и выводят за территорию больницы. Ты оказываешься на холмистом участке, обсаженном бетонными домиками. Тишина и перелётные птицы на фоне выходящего солнца, наличие пространства, украшенного сугробами с торчащими из них хвостами выжелтевших трав.
Дома ему было хорошо. Он снимал в двухкомнатной клетке одну из них. Третьей была – коридорчик, четвёртой – кухонька. Вот так на мгновение представлялась ему теперешняя его жизнь – лубочные, детской рукой нарисованные персонажики, рассаживающиеся вокруг самовара. На позолоте иконописи, нанесённой на железобетон. Нет, время христианства ещё не пришло! Христианство придёт тогда, когда бетон развалится на кучи и через него придётся перебираться.

Макс в это время бегал пружинистой походкой вдоль коридора, беспрерывно разговаривал по мобильнику и стучался в двери ординаторской. Совместным консилиумом, включившим в себя лечащего врача, зав.отделением и трёх братьев Максима, было решено, что он здоров и никаких претензий не имеет. Врачей наградили тремястами долларов, и все разъехались по домам.
Сотрудникам сообщили, что Макс отдыхал неделю во Тверской губернии, там, где у них Тверская Швейцария – отличный климат, флажки, которые нужно объезжать.
Начинался новый год, мысли о гольфе вдохновляли Максима Леонидовича…
Юта увольнялась, о чём она и сообщила по его возвращении. Старая команда распадалась. Он полюбопытствовал, чем она займётся. Созданием ночного клуба. Её разработка «Мультифэйкер», представленная перед устроителями клуба на конкурсной основе, победила.
— Поздравляю, Юта! – процедил Максим. – Развивайся. Это главное.

Фирма получила выгоднейший заказ, трудный по выполнению, огромный по количеству – предстояло напечатать наклейки восьми образцов по количеству регионов, которые должны будут наклеены на стёкла микроволновых печей одной из популярнейших марок. Слоган площадью восемь квадратных сантиметров на белой неотдирающейся полоске, из которого по замыслу разработчиков проекта должен был исходить некий смутный намёк, чтобы задействовать дремлющую функцию подсознания, отвечавшую за нелинейные препатологические ассоциации. Та память, когда ты вздрагиваешь, не имея повода, а поискав возможный мотив, не находишь.
«Арт-Мастеру» удалось доказать заказчикам, что фирма сама своевременно отпечатает невероятную груду наклеек и разошлёт по адресатам.
Дело затевалось большое. Наняли дополнительных рабочих, работали в четыре смены и всё сдали вовремя, огребя практически монополистический заказ. Монополии стоят дорого и щедро одаряют тех, кто помогает им дорожать.
Угар был повсеместный. Открыли специальную горячую линию, куда люди звонили и спрашивали, что означают странные надписи. Нанятые команды болтунов работали, сменяя одна другую круглосуточно, и запас их вдохновения не иссякал. В ход шли сюжеты анекдотов, псевдонаучные или медицинские факты, шутки-прибаутки и всё то, что может привлечь внимание разнообразнейшей аудитории.
Вся эта массово-театрализованная зонд-эпопея окончилась успешно. Народ той самой, препатологической памятью понимал, что монополии могущественнее и дороже, и теперь уже старался купить не абы что, а то, что давало причастность к монополии. Наклейки вызывали интерес.
Провозглашение родного края есть объединяющий фактор. Технологи массового сознания поднимали на ступень высшего смысла приобщённость к монополии, предполагавшей достаток и уют.
Николай подогревал в микроволновке гречневую кашу и размышлял над странной надписью в углу дверцы: «Короткие частоты убивают паразитов».
Макс заработал первые Большие Деньги. С секретарём они играли на бильярде и секретарю пришлось проиграть.

Шум стоит от мороза. В свете солнечного фонаря пытается завестись газик. Девушки громко идут наискось пустыря и выдыхают в парное утро рупоры разговора.

Однажды Макс узнал, что можно заказать икону. Быв в Иерусалиме, он узнал об одном местном отшельнике, которого выгнали из города, и он жил в пещере среди пустыни, если такое возможно, вместе с осликом и львом. К нему годами ходили люди дивиться на столь неестественно мирное существование, пытались задавать ему вопросы, но он объяснял, что проще надо быть, как с людьми, так и с животными, ведь животные многое человеческое понимают. Потом ночью кто-то ослика у него выкрал, и все решили, что это наконец лев вылез из-под овчинки. А лев, обидевшись, по следу догнал кочующих воров и угнанный ими караван, в состав которого входил осёл. Осёл-то, собственно, был ничем не примечателен, спал себе в загородке из сухих веток и палок, ходил дважды на дню в сопровождении своих домочадцев к ручью, где старик набирал в бурдюки воду, и шёл обратно, нагруженный. Тут его угнали – он и не сопротивлялся. Сейчас спокойно шёл, ухом не поведя, среди баранов, быков и верблюдов. Лев догнал караван, развернул его и пригнал к пещере старика. На одном из верблюдов сидел ошарашенный главарь разбойников Амру. Единственное, что он мог произнести, был вопрос – «почему?» Старик тогда усмехнулся и ответил, что только Бог знает ответ на этот вопрос. Пускай же Амру уходит обратно, куда шёл, и ослика забирает, они со львом вдвоём управятся. Тот начал отнекиваться, мол, возьми себе пару верблюдов, что ли, но старик отказался бесповоротно и благословил Амру в путь-дорогу.
Такая легенда была рассказана гидом в один из знойных дней в туристическом автобусе, легенда запала Максу в душу, и он теперь, вспомнив об этом канонизированном персонаже, решил заказать себе его образ, чтобы молиться ему и иметь его своим небесным покровителем. В Интернете он достал специальную молитву этому святому и уже два дня заучивал по пятнадцать минут перед сном.
Макс был не склонен перешагивать через невидимые преграды, поэтому, когда икону ему доставили, он повесил её на заранее отведённое место и в продолжении времени вспоминал, подходил и читал молитву.
Угодник помогал – дела шли в гору. Без Юты начал умнеть и расправлять плечи секретарь, второй генеральный усердно, как и обычно, трудился, и у Макса вырастали крылья. Он после долгих поисков нашёл нестроптивую курносую девушку и решил через год жениться.
Максим понимал, что это конец первого этапа в его становлении, и что пришла пора серьёзных дел. Он занялся биржевыми спекуляциями.
Постепенно, понимая, что способен на большее, нацеливался на Нью-йоркскую мировую биржу, воплощавшую истинные масштабы торгов и создающие немыслимое количество возможностей изымать деньги из мирового товарооборота в личную собственность. Пускай они будут рассыпаны, раздроблены – он сможет придать им цельность направления. Проходной двор Уолл-стрит впускал тебя, трепал, бил, проверял держание удара, измочаливал в пену, месил и перемешивал с различными субстанциями, протирал через мясорубку торгов и оставлял в покое. Тебе уже ничего не оставалось, как либо поправляя оторвавшийся воротничок, ковылять по нагретой осенней мостовой, либо остаться в мире параллельных жизней навсегда.
Так ему представлялось. И он работал в этом направлении.

Тем временем, по одному из российских телеканалов запустили реалити-сериал «Сансара», многие из участников которого были уже задействованы в «Телестройке», «За стеклом» и других. Нищие духом всех мастей. А значит и блаженные.
«Сансару» очень полюбили в отделении, где работал Николай. Ровно в девятнадцать ноль-ноль всем корпусом рассаживались на скамьях и прилепляли глаза к экрану.
Недавно умерла 116-летняя старушка. Старики пересовывали друг другу через руки конфеты.
Необщительный дед сидел на шконке и тёр кулаками щёки. Ему 68, он абсолютно здрав и хитро рассуждает, но родственники предложили – либо на улицу, либо – сюда, он потыкался, потыкался да и согласился. Он единственный, кто пил крепкий чай, и мог зайти к заведующей, пользуясь своим ключом от перегородной двери. У врача он просил купить ещё корвалолу или димедролу – он плохо спал.
Он сидел в палате за закрытыми дверями и тёр жестяную высохшую кожу. Он единственный, кто шоу не смотрел ни минуты.
Николай с похмелья иной раз, чтобы размяться, разгребал снежок, подметал крыльцо и быстро передвигался по пространству отделения. За этот год он стал молчаливее и толще. Он быстро двигался и долго сидел. У него выработалась своя система – два раза в день менять простыни у стариков – обмывать, подтирать, переворачивать — делать всё качественно. Когда что-нибудь делаешь – время идёт быстрей. Когда разрушаешь – время летит. Когда созидаешь – становишься самим временем.
Между сотрудниками больницы царила дистанция. Начальству что-то как всегда надо было ускорять и улучшать. Николай ощущал спокойствие и уверенность, и работал, и жил, и иногда захаживал в часовенку. Весь январь там стояла пластмассовая ёлка в неоновой гирлянде. Синие и красные огоньки вспыхивали и передвигались.
Николай постоял. Раздался удар колокола. Воздух наполнился ожиданием. Колокол грянул, а с ним и остальные, не менее одиннадцати колоколов и колокольцев, выбивая сильную долю в слабую.
Около крыльца батюшка освящал автомобиль, а двое снюхавшихся по поводу праздника охранников цыцкали друг другу и договаривались, какого вина взять.
Кирпич пел, дерево золотилось солнцем. Много деревьев. Высококостных, с шелушащейся багровой кожей. Пело радио над входом. Птицы прислушивались. Живые существа стремятся к музыке.

И Максим продолжал жить, и Николай продолжал трудиться. Случилось так, что первый вспомнил про отделение. Ему взгрустнулось и он поехал. Привёз две коробки – шоколада и мороженого.
Визит был спонтанным. Врачей не было, смена была Николаевская. В это время отвязанные старики бегали по коридору, ели, спали, смотрели телевизор. Максим с супругой через три недели отправлялся в Америку, где уже снял квартиру. Николай вроде никуда не собирался. Ему повысили зарплату, он сломал микроволновку, но починить не успел.
— Добрый вечер. С наступающим.
— Здравствуйте. Спасибо.
— Меня зовут Максим Леонидович Бобунец. Я – частный предприниматель, потому что не люблю слово бизнесмен.
— Очень рад. И что?
— Хочу поздравить стариков.
— Не знаю… Ходил тут один – мобильные телефоны каждому дарил и даже обещал пополнять разумные счета. А через месяц их ни у кого не осталось – медсёстры всё повыворовывали…
— Не понял. Последнее слово, будьте добры…
— Ну, своровали у всех стариков. Телефоны были самые простенькие… Один раз только и видел, чтобы кто-нибудь по ним разговаривал.
— А почему?
— Не знаю. Понимают, что незачем.
— Какие, однако, у вас старики умные!
— Да, в уме им не откажешь, — Николай невольно почесал затылок. – А шоколад им, в принципе, тоже противопоказан – астма, одышка от него. Но вы заходите, помаленьку-то можно, попьём чайку.
— Нет, вы знаете, возьмите эти коробки и распределите их содержимое по своему усмотрению. И передайте всем от меня поздравления. И вот ещё три бутылки шампанского.
— Зайдите вот сюда. Давайте выпьем по стакану.
— Стакану чего?
— Стакану шампанского. Давайте?
— Давайте. Давайте выпьем за успех!
— Давайте! За успех! – они чокнулись, выпили и попрощались.
Максим залез в свой джип и выкатил на дорожку, сигналя охране, чтобы та подняла шлагбаум.
Николай поставил на стол две коробки, открыл их и прикрикнул:
— Налетай!
Весна 2008 г.

Добавить комментарий