НЕПРИДУМАННЫЕ ИСТОРИИ О ВОЙНЕ И ЛЮБВИ

Д. Суворов.
Всем героям этого повествования посвящается
Непридуманные истории о войне и любви.
(листая пожелтевшие страницы семейного альбома)…
«Единство — возвестил оракул наших дней —
Быть может спаяно железом лишь и кровью».
Но мы попробуем спаять его любовью –
А там увидим, что прочней».

Ф. Тютчев

Назначь мне свиданье у нас на земле,
В твоём потаённом сердечном тепле.
Друг другу навстречу по-прежнему выйдем,
Пока ещё слышим, пока ещё видим…

Мария Петровых
Всё, о чём пойдёт речь в нашем повествовании, было на самом деле. Все истории, изложенные здесь – подлинные; все факты и судьбы реально имели место. Если читателю покажется, что в наших историях много неправдоподобного или чересчур литературного – в этом виновата «Великая Выдумщица Действительность» (как говорил Стефан Цвейг). Действительно, жизнь вообще фантастичнее и фантасмагоричнее любого вымысла, а в России ХХ века – тем паче. Четыре рассказанные судьбы – это четыре мгновения великой и страшной судьбы нашей Родины, взятые через призму великой трагедии 1941-1945 гг. Единственное, что здесь субъективно – это авторский взгляд и авторское восприятие происшедшего.
История первая.

I.

Стояли чудесные тёплые июньские дни – не жаркие, а именно тёплые, такие, какие часто бывают летом в Белоруссии. Ласковое солнце щедро изливало своё благодатное тепло на древний город, привольно раскинувшийся на берегу большой реки и утопающий в каштановой зелени своих садов. Полноводное течение реки лениво лилось мимо стен старинной крепости, стоявшей на берегу. Совсем недавно над стенами этой крепости гордо развевался красно-белый флаг Речи Посполитой Польской, но историческая фортуна переменчива – и вот уже прошло два года, как с флага над крепостью исчезла белая краска. Теперь знамя над стенами было однотонного, кроваво-красного цвета.
На берегу – на том самом, где стоит средневековая твердыня – раскинулся небольшой пляж, и на нём отдыхала живописная стайка девушек и молодых женщин; одни загорали, другие купались, весёлые разговоры и смех разносились над рекой. По доносившимся разговорам можно было сделать вывод, что эти молодые женщины – не местные уроженки: они говорили на чистейшем русском языке, без малейшей примеси польско-белорусского наречия – значит, они приехали сюда недавно откуда-то из глубины России.
А на противоположном берегу тоже купались и загорали, только мужчины – немецкие солдаты. Молодые, красивые, белокурые. Завидев симпатичных женщин, они махали руками, посылали воздушные поцелуи и кричали: «О, Мadchen, Мadchen, comm her!»1 – а некоторые из них позволяли себе и более откровенные жесты. Женщины, соблюдая этикет, игнорировали эти знаки внимания и лишь изредка позволяли себе улыбнуться импортным «ухажёрам». Подобные контакты были всем давно привычны – река разделяла два государства, и таковые встречи происходили здесь ежедневно.
Река называлась Западный Буг; город назывался Брест. Заканчивалась первая июньская неделя 1941 года.
Среди беспечно отдыхавших на советском берегу женщин была одна – молодая, хорошо сложённая шатенка среднего роста, не худая, но и не откровенно полная (из тех, кого мужчины называют «пышками» — вкладывая в это определение оценку и эротический смысл), с лицом немного восточного типа, с коротковатой причёской по американской моде того времени (а-ля Мэри Пикфорд), с каштановыми волосами и гармонирующими с ними карими глазами, в которых мелькала лёгкая сумасшедшинка (сводившая с ума почти всех встреченных на её пути мужчин). Она была красива – сразу, с первого взгляда можно было сделать вывод, что эта женщина принадлежит к известному типу «сердцеедок». Но, приглядевшись поближе, внимательный наблюдатель мог бы констатировать и ещё одну, не столь желанную для романтичных поклонников женской красоты особенность – что путь к сердцу этой дамы (и жизнь с ней) не обещают быть лёгкими. Об этом говорила одна особенность её лица, чрезвычайно редко встречающаяся: само её лицо улыбалось, а глаза – нет. Вернее, глаза тоже могли улыбаться (когда у неё было хорошее или игривое настроение), но очень часто её глаза жили какой-то отдельной от лица жизнью, выдавая наличие глубоко запрятанного внутреннего «подводного течения». (Это даже сейчас производит сильнейшее и странноватое впечатление, когда смотришь на её старые фотографии – как будто с фото на тебя смотрят два разных человека в одном лице! Даже становится жутковато – а психологи сразу констатируют элемент раздвоения личности или хотя бы сильнейшего внутриличностного конфликта). В общем, характер этой женщины – как можно было понять при внимательном знакомстве – был весьма сложный, не обещавший лёгкого беспечного существования; прибавляя же сюда её необычайную сексуальную ауру и привлекательность настоящей «чаровницы» (причём без каких-либо сознательных усилий с её стороны – эти «флюиды» шли от неё бессознательно и даже как бы против её воли), можно было с уверенностью сказать: это был редкий, законченный тип «роковой женщины» — из числа тех самых, встречи с которыми для многих представителей сильной половины человечества заканчиваются весьма плачевно…
Это была Нина Николаевна С. – актриса, жена директора местного драматического театра Григория Исаевича К., приехавшая в Брест вместе с мужем, шестилетней дочкой Иринкой и собачкой Лялькой месяц тому назад. Приехали они сюда не по собственной воле: Западная Белоруссия только менее двух лет назад была присоединена к СССР (после совместного германо-советского разгрома Польши осенью 1939 года), и Вождю Народов было угодно соизволить распорядиться о переводе в театры новообретённых областей проверенных кадров из центральной России – идеологического укрепления для. С этой целью вся артистическая Тархановская студия из Москвы была переведена в Гродно, а Брестский драматический театр укреплялся кадрами из театральных коллективов западных областей РСФСР – из Брянская, Орла, Клинцов. Именно в последнем городе (что в Брянской области) имела место быть последняя работа Нины Николаевны и её благоверного – что и решило их судьбу на данном повороте истории.
Впрочем, читатель не должен подумать, что этот директивный перевод клинцовской труппы из провинциального западнорусского городка в ещё очень польский, не утерявший ещё «импортного» имиджа Брест хоть сколько-нибудь расстроил труппу (и нашу героиню в том числе). Совсем даже напротив – все приехавшие буквально купались в атмосфере новой, достаточно экзотической для них жизни; вкушали не исчезнувшие пока (времени для НКВД не хватило!) осколки «буржуазной роскоши», с упоением ощущали манящую близость Европы. Это был ещё не «настоящий» СССР; здесь ещё всё дышало чем-то «сопредельным»… Даже разговаривали здесь на какой-то невозможной смеси из русских, украинских, белорусских, польских, немецких и еврейских наречий: тут можно было на полном серьёзе услышать фразу типа: «Ауф дем полке ин кладовке штейт ди банке мит варенье»2. Эта экзотика манила и завораживала…
Где-то громыхала война; немцы бомбили Лондон и Белград, высаживались на Крит, итальянцы бежали из Египта и Эфиопии, англичане топили французский флот в Алжире, японцы четвёртый год топтались в Китае… Всё это было так далеко, так непредставимо – словно это происходило на Луне… Когда человек (тем более молодая женщина) стоит на пороге своей двадцать восьмой весны, когда каждая клеточка твоего молодого ликующего тела, твоей жаждущей праздника души всем своим существом тянется к счастью – какое дело до мировых катастроф века, которые гремят где-то за морями? Никто не думал, что эти катастрофы очень скоро изменят свою географию и грозно вторгнутся в судьбы всех тех, кто сейчас мирно вкушал невинные забавы на берегах Западного Буга. На обоих его берегах…
Нина Николаевна наслаждалась новой для неё обстановкой; помимо всего прочего, здесь она могла реализовать свою давнишнюю творческую мечту – сыграть на сцене (причём «европейской»!) Катарину в комедии Шекспира «Укрощение строптивой»; роль, импонирующую ей и как актрисе, и как женщине. Да и кто из актёров не мечтает о шекспировских ролях?.. Творчество занимало существо этой молодой женщины всецело; притом она была лёгкой и импульсивной в работе, совершенно не знала, что такое «кровавый пот» (и не уважала тех, кто «вымучивает» роли) – всё, что связано с театральными подмостками, принималось ей как требующий труда, памяти, интеллектуальных и эмоциональных усилий, но всё-таки праздник. Скоро, очень скоро – только закончится лето – для неё этот праздник начнётся, и она выйдет на сцену, и произнесёт перед новой для неё публикой монологи великого англичанина, которые уже почти помнит наизусть…
Она в самый короткий срок подружилась с прежними сотрудниками театра, оставшимися работать при новых хозяевах – сплошь поляках, чувствовала себя с ними спокойно и комфортно. Должно сказать, что поляки нашего русского брата любят не очень (я сам это даже на себе испытал) – так было всегда, а события 1939 года ещё более усугубили это типично польское «страстное» чувство к русским. Так что расположить к себе «местное население», да ещё в столь короткий срок – для этого надо было очень и очень сильно постараться. Нине Николаевне это – как и все её победы — удалось совершить практически без труда; и дело тут было не только в её чисто женском обаянии, но и в том, что она была, как тогда говорили, из «бывших». Сотрудники брестского театра сразу кожей уловили этот момент, мгновенно выделили её из общей массы «советских» и называли теперь не иначе, как «пани». Так именно тот момент, который постоянно отравлял жизнь молодой женщине у себя на родине – здесь, на самом краю Эсэсэсэрии, в новоприсоединённых (и не подвергшихся ещё тотальной «социальной профилактике») землях неожиданно сыграл (пока!) в судьбе нашей героини положительную роль. В этой среде она могла чувствовать себя самой собой и не притворяться, даже несколько расслабиться. Порассказать же ей было что – к своим молодым 27 годам у Нины Николаевны была такая биография, что иным бы хватило на жизненный срок вдвое больший…

II.

Есть в южном Зауралье такой милый, чудный, очаровательный городок – Шадринск. Городок, где течёт полноводная (в своём нижнем течении) Исеть; где стоящие по сей день деревянные дома основательны и солидны, как жившие в них крепкие хозяева; где над городом возвышается красивейшая церковь в стиле расстреллиевского барокко; где приезжающего прямо у вокзала встречает огромный сосновый бор, величиной с хороший городской район; где в заречной Зырянской слободке жили добрые коми-переселенцы, истово славящие Бога и смешно коверкавшие русские слова («Кто там ходит? – Кто кодит… А куй кодит!»). Городок, где родились (и прославили город) два художественных самородка Урала – художник Бронников и скульптор Шадр. Именно в этом патриархальном, хранящем дух старого Урала городке жили предки Нины Николаевны С.
Её дед по отцовской линии был крестьянским внуком и сыном мелкого писаря (по документам числился – «из крестьянского сословия»). Но на дворе была уже пореформенная эпоха, и над страной дули ветры перемен – что самым непосредственным образом сказалось на судьбе Николая Васильевича С., как звали деда нашей героини. Выучившись (не только в школе, но и в университете, на инженера), Николай Васильевич стал быстро продвигаться по служебной лестнице и сделал громкую карьеру – дослужился до чина действительного статского советника (по Табели о рангах это соответствовало генерал-майору), получил знаменитую «Анну на шее» (в дореволюционной России получение этого ордена автоматически означало причисление получившего его человека к дворянскому сословию!). Так что к седым волосам Николай Васильевич С. был уже крупным чиновником, российским дворянином, важной фигурой в местном управлении (поочерёдно занимал посты мирового судьи, председателя земской управы, попечителя учебного округа и городского головы Шадринска). Кипел в делах, был строг и неприступен (и в семье тоже), слыл человеком жёстким и неуступчивым (из его рабочего кабинета просители выходили задом, кланяясь – повернуться спиной к этому человеку было немыслимо). В последние годы жизни он стал заместителем известного всем Гарина-Михайловского по строительству Транссибирской магистрали (на южноуральско-западносибирском участке); на этой должности его и застигла смерть – получил в своём рабочем кабинете какую-то официальную бумагу, прочитал её и… тут же скончался от разрыва сердца. (Впоследствии я попытался разобраться в происшедшем и «раскопал» следующее: купцы Томска и Тобольска делали всё возможное и невозможное, чтобы магистраль прошла через их города – это сулило огромные барыши. Встретив препятствие своим планам в лице дирекции строительства, они, не моргнув глазом, накатали «на высочайшее имя» донос на… самих себя – мол, мы давали директорам взятку! Цель была одна – дискредитировать руководство строительства и добиться его отставки. Гарин-Михайловский вызов принял, поехал в столицу и на суде добился полного оправдания – так что дорога пошла, к великому горю купцов, всё-таки через Омск и Новониколаевск. Быть может, скоропостижная смерть Николая Васильевича С. каким-то образом была связана со всей вышеописанной афёрой).
Умерший администратор оставил большую и разветвлённую семью. Женатый на дочери екатеринбургского протоиерея (могилы потомков её братьев сейчас можно увидеть в ограде Иоанно-Предтеченского собора в Екатеринбурге), он имел восемь детей – пять сыновей и три дочери (выразительная характеристика этого человека – показалось мало, взял ещё приёмную девочку, которую вели с собой отправляемые по этапу в Сибирь каторжники). На сохранившемся старинном дагерротипе можно увидеть всю эту семью уже после смерти её патриарха: женщины все – дородные, вальяжные, будто сошедшие с картин Сомова; мужчины же – крупные, сильные (крестьянская косточка!), но – с ярко выраженными интеллигентными лицами (это уже – от материнской духовной линии). Мы часто представляем предреволюционную интеллигенцию как что-то верхушечное, оторванное от народа и противопоставленное последнему – но забываем, что львиная часть этой самой интеллигенции (особенно провинциальной) рекрутировалась и формировалась из самых что ни на есть простонародных слоёв населения и вовсе не ощущала между этими слоями и собой никакой «китайской стены». (Конечно, признать сей факт – значит, признать и наличие мощной демократической тенденции в социальных процессах, происходивших в последние 50-60 лет существования Российской империи!). В общем, семья С. была интеллигентской во втором поколении.
Дочери – Серафима, Елизавета и Вера – были настоящими «народницами» (в смысле политических и моральных пристрастий): ни одна не вышла замуж, все трое «пошли в народ» — сельскими учительницами. (Серафима до 80 с лишним лет учительствовала в южноуральском селе Борнёвка, воспитала несколько поколений местных крестьян – когда она шла по селу, все здешние старики кланялись ей в пояс). Сыновья же в своих пристрастиях – и деловых, и политических – разделились вместе со всей страной. Старший, Виктор, избрал военное поприще и стал служить в лейб-гвардии Уланском полку в Петербурге, охранял августейшее семейство (сохранились его воспоминания, передаваемые как семейная реликвия, о простоте и душевности царской семьи; о том, как наследнику мягко влетело от Государя, когда венценосный мальчик многократно бегал мимо конвоя – ему нравилось, что гвардейцы постоянно отдают ему честь). Естественно, он был монархистом… Средний, Алексей, избрал иной путь – стал промышленным деятелем, организовал товарищество по импорту сельскохозяйственной техники из Великобритании (не только коммерции ради – он относился к своему делу как к призванию, горел своими проектами). Он вообще был и по жизни человеком страстным и «заводным» — питал слабость к азартным играм (и, зная за собой сей грешок, передавал наличность на хранение братьям – чтобы не спустить всё в угаре азарта за ломберным столом: «Даже если умолять буду – не отдавайте!»). Политически Алексей избрал для себя поле деятельности в местном отделении партии «Союз 17 октября» — причём был ярым активистом, участвовал во множестве политических акций… Младшие сыновья, Сергей и Михаил, выросли аполитичными (по крайней мере, сведений об их политических пристрастиях раздобыть не удалось) и стали сугубыми профессионалами, каждый в своей области – Сергей в адвокатуре, Михаил в банковском деле (стал председателем банка). Ещё один средний брат – Николай Николаевич – пошёл по медицинской линии: закончил (в те же годы, что и Ленин) Казанский университет по двум факультетам — медицинскому и химическому, стал практикующим земским врачом. (До самых седин он хранил в памяти и с удовольствием рассказывал разные забавные истории из своей врачебной практики – например, как прописал мужику пластырь на спину от чирья, а через несколько дней мужик пришёл на приём – «Не проходит, барин!» — и продемонстрировал пластырь, приклеенный к… тулупу, аккурат на больном месте спины. А древняя деревенская старуха на вопрос – «Что у тебя, милая, запор?» — степенно ответила: «И-и, барин! У нас в деревне запоров отродясь не было, только задвижки»). В бурной политической палитре начала ХХ века он выбрал для себя едва ли не самый рискованный цвет – стал членом одиозной партии социалистов-революционеров (его правого крыла; впрочем, судя по всему, он был не столько эсером, сколько трудовиком – иначе непременно участвовал бы в каких-нибудь эсеровских «эксах» и загремел бы на каторгу).
Вот этот момент в семье С. меня поражал всегда больше всего. Ведь, по нашим современным представлениям (похоже, натянутым), все перечисленные партии противостояли друг другу – в том числе и с оружием! Но… на старинных семейных фотографиях братья С. (и сёстры тоже) мирно сидят со своими жёнами и непременно с собакой (собаки в этой семье были всегда); никаких внешних признаков внутрисемейного политического антагонизма… Конечно – кто знает? – быть может, были и яростные споры ночи напролёт (очень по-русски), и резкие выпады друг против друга, и даже взаимные охлаждения (а уж то, что жёны слёзно отговаривали горячащихся мужей от излишнего увлечения политикой, я знаю наверняка, по семейным рассказам). Но – не более того. Эта семья была необычайно дружной и сплочённой, родственные связи здесь перевешивали все остальные. А братья, кроме всего прочего, были связаны между собой крепкой мужской дружбой и… традицией совместного озорства – чем они издавна славились в Шадринске. По зелёной молодости они, например, один раз залезли на колокольню в день рождения царя и ударили в колокола… за два часа до начала официальной службы – в результате весь город, все обыватели, во главе с главными чиновниками и всем переполошившимся клиром, включая архиерея, бежали к церкви, на ходу застёгивая портки – шутка сказать, царёв день проспали! Скандал был велик, но его удалось замять… Подобные «подвиги» были для брательничков постоянными развлечениями, и они этим славились на весь Шадринск – в результате чего добропорядочные родители несколько пребывали в раздумье, стоит ли им отдавать своих дочерей замуж за таковых озорников… Отдавали, конечно, и не жалели о том – из этих «хулиганов» получались прекрасные мужья и отцы.
Так случилось и с Евдокией Васильевной И., которая вышла замуж за Николая Николаевича. Она была дочкой колониального чиновника (родилась в Самарканде), а среди её предков была невероятно колоритная компания – старообрядцы, купцы, предприниматели, даже бежавшие от петровского гнева на Урал бояре. (Да и имя девушке дали в честь замученной «никонианами» героини раскола княгини Евдокии Урусовой). Её бабка, носившая тоже типично раскольничье имя Феодосия (в честь легендарной боярыни Морозовой) была замужем за «миллионщиком», владельцем ямщины (муж вернулся с ярмарки… мёртвый, с прорубленным черепом – лошади привезли), вела во вдовстве жизнь истовой богомолки и… собственноручно отрубила медной сечкой руку лихому вору, вздумавшему попытаться открыть ночью двери её дома… В общем, семья была колоритная, и девица на выданье была с характером – в предков. Но, женившись на Николае Николаевиче Н., она обрела семейное счастье и даже душевную гармонию: супруги прожили вместе 60 лет, пронеся свой семейный ковчег через все бури и землетрясения сумасшедшего ХХ века. Быть может, ещё и потому, что у обоих супругов были сходные черты в характерах – Евдокия Васильевна также обожала всевозможные шутки и розыгрыши: один раз в гостях, переодевшись цыганкой, она выманила у одного из деверей кольцо с рубином, а затем – уже в привычной домашней обстановке — вручила его ему, изумлённому и сконфуженному. В другой раз она, заметив, что кто-то из домашних съел без спроса свежеиспечённые вафли, она с серьёзнейшим видом сообщила: «Мне не жалко, да вот беда – я по ошибке туда заместо сахарной пудры тараканьей буры наложила, так что тот, кто съел, скоро помрёт!» (и съевшая злополучные вафли простодушная девка-домработница, у которой от такого сообщения со страху в животе действительно началась «революция», с воем бросилась в ноги хозяйке – «Голубушка ты моя, Евдокия Васильна! Пиши ты маменьке родимой письмо, кончаюсь – я ведь те вафли-те съела!»)… А Николай Николаевич, несмотря на свою интеллигентную внешность (на его фотографиях в пожилом возрасте – благообразный старик в пенсне), обладал склонностью к различным похождениям в стиле «удалого купца Калашникова» — матерясь, оглоблей разгонял дерущихся на площади мужиков, во время ледохода с багром прыгал по плывущим льдинам, спасая детей и скотину. Об этих подвигах знал весь город; супруга же виновника сей громкой славы внешне сердилась и порицала своего благоверного за столь несовместимые с его положением и профессией поступки – но, конечно, в душе гордилась им. Если б ей было дано знать, как пригодится именно эта сторона натуры её супруга в том страшном далёке, которое уже накатывалось на страну и на семью С. …
У Николая Николаевича и Евдокии Васильевны родилось четверо детей: два сына и две дочери. Старший сын, тоже Николай, был интеллектуалом – вся гимназия ходила к нему за шпаргалками, «по-дружески» (он всем давал, но оценивал сию «дружбу» весьма невысоко). Младший, Александр (Шура, как его звали в семье) обладал весёлым и немного взбалмошным характером – постоянно шутил (в частности, выдразнивал всегдашнюю просьбу девки-домработницы во время варки варенья: «Тётенькя – а я буду корыто-те лизать?»), подтрунивал над сёстрами (не всегда безобидно – мог, например, сыграть в «нападение разбойников» и… повесить всех кукол на игрушечной виселице), один раз заставил свою прекрасно выдрессированную охотничью собаку Дину по команде «увести» из магазинной кассы всю выручку (исключительно забавы ради – потом всё вернул, и тоже при помощи Дины!). Уже будучи взрослым, желая добиться от матери согласия на брак (невеста матери не нравилась), картинно полоснул себя по горлу бритвой — безопасно, чисто для эффектности, чтобы кровь брызнула… «КомИк растёт! – нагадала про него цыганка, делая именно такое ударение в слове «комик». – Своей смертью не помрёт». (Кто знал, что это было ужасное пророчество!). Старшая дочь, Галина – белокурая голубоглазая красавица с длинной косой – была девушкой печальной и меланхоличной: как чувствовала, что жить ей предстоит недолго… А вот младшая – это был полный контраст: жизнерадостная, энергичная, с немного мальчишескими замашками (во время игр нещадно жучила соседских ребятишек крапивой), обожавшая танцевать (в семье её называли «девочка на пружинках»), с детства влюблённая в красоту (в том числе в искусство – сама неплохо рисовала и пела, а другие таланты откроются у неё позднее). Была самой заядлой «собачницей» в семье – вокруг неё постоянно обретались всевозможные Грошики, Томики, Пиратки, Дэзи… В раннем детстве она нещадно коверкала слова, ко всеобщему удовольствию семьи – зная это, девочка в сотый раз, под одобрительный смех домашних, декламировала: «У нас провели энтректичество; мне выкроили фомрочку и скоро сошьют фантручек». У неё были чуть-чуть раскосые черты лица (в мать – насчёт азиатских черт лица Евдокии Васильевны в семье происходили постоянные добродушные подтрунивания насчёт какого-то мифического прелюбодейства её матери с «азиятцем»): из-за этого вредный Шура звал сестру «ходей» — то есть «китайцем»… В общем, девочка была всеобщей семейной любимицей – и это и была Нина Николаевна.
Наступил 1917 год – и вместе с ним на семью С. надвинулась полоса несчастий. Сперва сошёл с ума на митинге Алексей: об этом семья узнала, когда к Николаю Николаевичу примчалась знакомая старуха (постоянно лечившаяся у него) и прямо с порога запричитала – «Батюшка Николай Николаищ, свет ты мой, Алексей-то Николаищ умом решился! С иконой по площади бегает и несёт Бог весть что!». Николай Николаевич немедленно схватил в охапку своего свихнувшегося брата-октябриста и увёз его в Екатеринбург, в психическую больницу (сутки ехал в вагоне с буйными!); а вскоре в Шадринске узнали, что в результате неумеренного применения «душа Шарко» Алексей Николаевич С. простудился и умер. Так в семью С. пришла первая смерть.
За ней последовали и другие. Поумирали от чахотки Сергей, Вера и Елизавета – буквально в течение года. Гвардеец Виктор после свержения самодержавия переквалифицировался в… циркового артиста – выступал тяжелоатлетом, демонстрировал то, что мы сейчас называет культуризмом. Надорвался, заболел и умер… Не обошла стороной костлявая и дальних родственников. У Ниночкиной тётки Веретенниковой — прижимистой и скаредной купчихи (которая однажды на просьбу Нины подарить ей платочек ответила – «Подариш-то уехал в Париж и оставил тебе один кукиш») зверски убили сына, а когда безутешная купчиха похоронила его в дорогом костюме и со швейцарскими часами в нагрудном кармане, то… наутро могила была вскрыта и потерявшие человеческий облик воры не только раздели труп догола, но и вырвали из мёртвого рта золотые коронки. Потрясённая тётка в одночасье слегла в постель и умерла.
Весной 1918 года, однако, пора бед временно схлынула для семьи С. Новая большевистская власть в Шадринске продержалась недолго – очень скоро в город вступили корректные, демонстративно дружелюбные чехи (многие из местных девушек впоследствии повыходили за них замуж). Большевики бежали из города; так поступил и первый глава Шадринского совдепа – никому не известный прапорщик Андрей Александрович Жданов (тот самый, что в 40-е гг. станет партийный «фюрером» Ленинграда, палачом Ахматовой и Шостаковича). Гражданская война покатилась на запад; жизнь временно вошла в привычное русло и всем казалось, что скоро всё устроится окончательно…
Иллюзии развеялись 1 июля 1919 года, когда старший брат Коля ворвался в дом в разгар какого-то семейного торжества и, нарушая атмосферу праздника, с порога закричал: «Мама! Красные в Перми! Как вы можете веселиться?». На юношу зашикали: какие ещё там красные – до Перми не ближний свет… Но оказалось – ещё какой ближний: буквально на следующий день в городе началось подозрительное движение, быстро обретавшее характер паники. Стало ясно – привычной налаженной жизни пришёл конец, теперь уже окончательный и бесповоротный.
Началась мобилизация в армию Колчака. Форму пришлось надеть сразу двоим из семьи С. – Николаю Николаевичу и Коле: первого мобилизовали в качестве военврача, второго – в боевые порядки действующей армии. Прощаться Коля пришёл уже в юнкерской форме: Евдокия Васильевна пришивала ему погоны, а он тихо, чтобы никто не слышал, сказал – «Не пришивайте погоны слишком крепко, мама» (и этот потаённый шёпот сказал родителям больше всего о том, что дело не просто плохо, а совсем никуда не годно)… Новоиспечённый боец за белое дело (ему было тогда 18 лет) прощался с семьёй, пел и играл на гитаре «Вечерний звон», и слёзы текли у него по мальчишеским щекам… Его семья С. видела тогда последний раз в жизни.
А Николай Николаевич – тоже уже в погонах, в чине штабс-капитана – сделал в эти роковые дни решающий и (как покажут дальнейшие события) абсолютно правильный шаг: взял с собой всю семью в госпитальный эшелон. Многие знакомые отговаривали его от такого опасного шага, но вчерашний эсер и нынешний офицер-медик был непреклонен: «Куда бы не забросило – только вместе!». Буквально ближайшие дни показали, как страшно прав был глава семьи: спустя несколько дней после отъезда семьи С. с эшелоном на восток Шадринск был штурмом взят войсками Тухачевского. На улицах города шла рукопашная, и можно себе представить, сколько горожан поплатилось жизнью просто под горячую руку (а семьи «буржуев» выдавали поголовно, и участь их была определена без вариантов)… Дом семьи С. был разграблен до основания; даже притолоку в доме вырубили топором, чтобы вытащить мебель…
Николай Николаевич с семьёй сперва ненадолго задержался на станции Петухово (за Курганом), потом перебрались в Омск – временную столицу сибирского антибольшевистского сопротивления. Фронт на некоторое время стабилизировался – красных разбили под Петропавловском, можно было перевести дух. Нина Николаевна вспоминала, что как-то раз её повели на вокзал, где намечалось что-то торжественное. Стояла празднично одетая толпа, играл духовой оркестр; все чего-то ждали. Наконец подошёл поезд; из вагона вышел строгий безбородый и безусый человек в белой морской униформе, все дружно закричали, а отец сказал Нине: «Смотри – это Колчак!». И Ниночка – ей было шесть лет – выбежала из толпы (пока бежала – растрепались волосы), бросилась к Верховному правителю России и преподнесла ему букет. Адмирал взял букет, наклонился и поцеловал девочку, перед тем внимательно поглядев на неё. И Ниночке на всю жизнь запомнился выразительный контраст: резко очерченные черты лица белого лидера, а на лице его – печальные, полные затаённой боли глаза. Прославленный моряк и учёный-полярник, воин-интеллигент, герой двух войн, а ныне – человек, взваливший на себя неподъёмную ношу спасения России от большевизма, он лучше всех знал, как катастрофически обстоят дела и как скоро всё полетит в преисподнюю. Знал, скорее всего, что и ему самому жить осталось считанные месяцы… Кем была в те минуты для него эта встрёпанная девчушка? Может быть – Россией…
Потом началось самое страшное. Фронт развалился. Остатки агонизирующей, но не желающей сдаваться Сибирской армии откатывались по Транссибу (по тому самому Транссибу, который строил отец Николая Николаевича!), цепляясь за каждую станцию и заставляя красных подороже заплатить за победу. Госпитальный эшелон, где ехала семья С. (и где Николай Николаевич был начальником госпиталя), уходил всё дальше на восток, то застревая в пути (дорога подвергалась постоянным ударам красных, зелёных и ещё каких-то «серо-буро-малиновых» партизан), то срываясь с места в каком-то судорожном, почти агонизирующем беге. Где-то под Новониколаевском поезд попал в крушение: семья чуть не погибла, но Бог миловал, и всё обошлось. За Обью Николай Николаевич отстал от поезда: это было самое ужасное – в той обстановке подобное почти наверняка означало разлуку навечно. Все уже приготовились к худшему и даже смирились с ним заранее: только Ниночка беспечно пританцовывала и повторяла – «Вот сейчас папа придёт, вот сейчас папа придёт!». Родные сердились на девочку, обрывали её – и не знали, что у Ниночки был почти магический дар предвидения. (Она и впоследствии, в пожилом возрасте, могла как-то по особенному поглядеть на человека и подумать: «Что-то он плохо выглядит!». И через несколько дней этот человек заболевал или умирал). И… на станции Тайга в вагон вошёл грязный, ободранный, обмороженный человек в офицерской форме, в котором даже не сразу признали начальника госпиталя…
А Ниночка жила своей детской жизнью, не замечая Апокалипсиса. (Хорошо, когда тебе шесть лет!). Она, верная себе, лихо танцевала на столе перед восторженными офицерами, и даже разыгрывала перед ними в лицах популярную тогда непристойную песенку о жуке с большими чёрными усами, который явился к Маше и… лишил её невинности. На станции Мариинская, где состав застрял надолго, девочка вылезла на улицу и… устроила себе качели между вагонами. Её все хватились, до отправления оставались считанные минуты – а она сидела на импровизированных качелях и наслаждалась свободой. Если бы состав тронулся, то спустя мгновение на рельсах бы осталось расчленённое детское тельце… Но хранивший Ниночку ангел что-то шепнул ей на ушко, и она громко запела свою любимую песенку: «Ах, шарабан мой, американка; а я девчонка, да шарлатанка!». Два заросших бородами до глаз казака бросились на пение, схватили девочку в охапку и буквально в последние секунды впихнули её в госпитальный вагон…
Наконец, почти под новый, 1920-й год, наступил и последний круг ада. Доехав до Ачинска, в эшелоне узнали, что дальше ехать некуда – под Красноярском замкнулось железное кольцо, Сибирская армия была разгромлена. Теперь гибели можно было ждать в любой момент – и красные, и особенно партизаны не стали бы щадить никого… Николай Николаевич снял госпиталь с эшелона и разместил в местной клинике, а здоровых и выздоравливающих офицеров (тех самых, перед которыми выступала Ниночка) спрятал в доме, где остановилась его семья. Спрятал в комнате и заложил кирпичами вход в неё, так что снаружи было незаметно вообще ничего; через маленькое вентиляционное окошко туда Евдокия Васильевна спускала продукты. В госпитале каждый день умирали люди (большинство – от тифа), и Николай Николаевич подделывал документы умерших, выдавал их спрятанным офицерам (уже как рядовым – так больше шансов уцелеть) и постепенно отправлял на сторону. Так он спас несколько десятков человек.
Вся семья лежала в сыпняке (к счастью, никто не умер). Только Ниночку опять оберёг Господь (воистину, её хранило провидение)… Один раз она, соскучившись по отцу (его она боготворила всю жизнь, всех мужчин сравнивала с ним как с эталоном), Нина одела пальтишко, беретик и лёгкие американские ботиночки, прихорошилась и отправилась по Ачинску в госпиталь – в сорокоградусный мороз… Шла мимо штабелей трупов (красные в городе пустили в расход целую дивизию чехов); мимо дома, где долго не могли открыть дверь, потому что снаружи к двери головой примёрз покойник; мимо скачущих во весь опор каких-то страшных бородатых всадников, увешанных оружием… Когда она дошла до госпиталя, её ноги уже полностью потеряли чувствительность: Николай Николаевич немедленно бросился к дочери и растёр её обмороженные ноги спиртом – и только потому девочка не обезножела. Потом отец, вернувшись домой, устроил дома настоящий разгром – почему не доглядели за ребёнком?..
Наконец, в дом нагрянули красные – не то «регулярные», не то партизаны (иди разбери – все одним миром мазаны…). «А ну, контра, показывай, где офицерьё!». (А «офицерьё» — за стеной, в замурованной комнате; найдут – всех порубят, и семью тоже!). Вот когда пригодились Николаю Николаевичу его прежние шадринские экстремальные забавы и умение сохранять самообладание в любых ситуациях! «Да вы что, братцы, какие офицера? Их тут и в помине не было – в госпитале всё солдатики, ваш же брат-крестьянин, их к Колчаку силком забрали! Вы лучше, ребятки, вот что – давайте-ка выпьем по стакашке спиртику; у меня в аптеке вон чего припасено!». А в аптечке – денатурат… Смертельно рисковал человек, своей головой играл, но попал в самую десятку – все борцы за светлое будущее были с бо-ольшого перепою, и опохмелиться им было позарез необходимо… Опрокинули разок-другой – и уже Николай Николаевич для них «свой мужик», и они уже лезут к нему обниматься – «Ты меня уважаешь?». (Как мало надо на Руси, чтобы кого-то «уважать»!). А тут и иная причина для дружбы с «контрой» у бойцов за счастье человечества – своих раненых и тифозных навалом, так что «дохтура» (хоть и золотопогонного) «мочить» никак нельзя, хоть и чешутся рученьки… (Сюжетик из «Доктора Живаго»!). В общем, выиграл Николай Николаевич жизнь в русскую рулетку для себя и для своих близких.
Обратно по Транссибу семья С. отправилась уже под красным флагом – в составе доблестной 5-й Красной армии товарища Тухачевского (и Николай Николаевич снова был начальником госпиталя). Вернулись в родной Шадринск как красные – и тем поставили в весьма затруднительное положение очень и очень многих, давно списавших семью С. в покойнички. Стали потихоньку возвращать вещи – «Это мы взяли на хранение!» (ну да! Это с каких пор грабёж стал называться таким манером?). Да и скоро наступила странноватая эпоха НЭПа, а с ней и отошла непосредственная угроза физической расправы. Правда, местный председатель совдепа, Ванька Скаредин («имя-фамилие» — нарочно не придумаешь! чистая литературщина, но всё так и было), недолго думая, накатал в Москву донос: мол, здесь живут недорезанные буржуи, семья бывшего председателя… Государственной думы (!). Николай Васильевич-то, покойник, в своё время был председателем городской думы, вот товарищ Скаредин и обшибся маненько (а может, для усиления впечатления приписал)… Да только эта ошибочка спасла семью: канцелярские крысы из Москвы прислали официальный ответ, согласно которому председателем Государственной думы числится… господин Родзянко. И снова отстала костлявая от семьи С. Прямо как у Ильи Сельвинского: «Вам сегодня не повезло, дорогая мадам Смерть» (было у известного поэта-конструктивиста такое стихотворение, которое очень любили интеллигентные узники в ГУЛАГе)…
Неожиданно, когда уже и не ждали, пришла весточка от брата Коли – короткое письмо из города Никольск-Уссурийского: «Жив, здоров. Еду повидать виды Востока». Тогда никто в семье С. не мог знать, что это означало; теперь же мы можем восстановить картину в деталях. Николай-младший оказался в числе так называемых каппелевцев — белогвардейцев из колчаковской армии, которые после красноярской катастрофы отказались бросить оружие, под командованием генерала Владимира Оскаровича Каппеля совершили беспримерный переход в казачье Забайкалье (по льду Байкала в сорокоградусный мороз; Каппель во время похода скончался) и потом ещё два года сражались с красными на Дальнем Востоке – в том числе под Волочаевкой и Спасском. А фраза «еду повидать виды Востока» означала одно – Николай собирался уехать в Манчжурию. Всё это подтвердилось уже в 40-е гг., когда Нина Николаевна встретила в Свердловске так называемых «шанхайцев» — репатриировавшихся из Китая русских эмигрантов (большинство, естественно, сразу же «сели»), и один из них по большому секрету, озираясь, сообщил Нине Николаевне, что её брата хорошо знали в Шанхае (был завсегдатаем офицерского клуба, любил играть в покер), что у него там были жена и дочь (русские), и что когда в конце 20-х гг. к Шанхаю приблизилась Красная Армия – на сей раз китайская – большинство эмигрантов направили стопы своя либо в Японию, либо в Австралию. Так поступил и Николай-младший: больше отыскать его следы не удалось. В 30-е гг. Нина Николаевна пыталась что-то предпринимать в этом направлении, но её «по-дружески» предупредили, чтобы она этого не делала – а то могут быть неприятности с ней самой и с её родными. (И это ещё невероятное благородство со стороны Органов, учитывая стилистику 30-х гг. – могли бы и не предупреждать, а сразу «замести» всех поголовно: материал-то какой для «дела»!). Уже в 80-е гг. ваш слуга покорный занимался подобными поисками – и тоже безрезультатно: в Австралии никакой статистики по русским эмигрантам не вели (туда бежали миллионами – всё уральское казачество перебралось на пятый континент), а в Японии после Второй мировой вообще искать что-либо бесполезно. Да и, скорее всего, сейчас Николая-младшего уже нет в живых, а его дочь, конечно, носит другую фамилию…
Скоро, однако, на горизонте вновь стали сгущаться тучи: заканчивался (вернее, сворачивался) НЭП. К слову, когда он только начинался, многие уцелевшие в революцию шадринские купцы и предприниматели, хорошо знавшие Николая Николаевича, приходили к нему по старой памяти и советовались – что делать, открывать ли «дело», можно ли верить большевикам? Николай Николаевич был категоричен: «Ни в коем случае, ничего не открывайте! Этим верить нельзя! Это люди без чести и совести: обманут и не поморщатся – так же, как и в семнадцатом!». Никто из приходивших к нему за советом не поверил сему суровейшему приговору – «Как же можно, они же слово дали, на уровне правительства? Ну не могут же они так скурвиться!»… Да, не привыкли ещё тогда на Руси к такому… Все деловые люди решили тряхнуть стариной – да и не могли они сидеть без любимого дела, не так были воспитаны; даже и не столько для прибыли, сколько для души старались… Открыли «дела» (в частности – колбасную и кондитерскую фабрики, мастерские, парикмахерские, бани и так далее: всё это, разумеется, «эксплуатация», всё это трудовому народу не нужно!), накормили город, истово